Приют Бим Омск

Теория добра

Варя и Степан нашли друг друга, когда ей было тридцать, а ему почти сорок лет.
- Они два сапога пара, - улыбались их родственники, гуляя на свадьбе молодых. Познакомились будущие муж и жена в местном доме культуры в клубе знакомств. Вот такие они были немного замкнутые оба, со стороны казались чудаковатыми, потому и привели их приятели в этот клуб. И, как оказалось, не напрасно. Варя и Степан с первого вечера знакомства пошли домой вместе, и стали встречаться.
Варя словно расцвела, сделала новую стрижку, а Степан сбрил бородку, чтобы казаться моложе. Так и сложились у них нежные отношения, и жизнь, казавшаяся неудачной, вдруг засияла солнечными зайчиками.
После свадьбы их родители решили приобрести для молодожёнов отдельное жильё. И сам Стёпа уже к тому времени подкопил денег, надеясь на свою женитьбу.
Так и состоялась покупка на тихой улочке родного провинциального городка, где на пятнадцати сотках стоял небольшой, но крепкий бревенчатый домик, зеленел, набирая новые соцветья яблоневый сад, и гряды ждали своих хозяев.
Первый месяц молодые жили у родителей Вари на соседней улочке, так как в их домике шёл полным ходом ремонт: оклеивались комнаты, менялась электропроводка, красились полы…
А когда настал переезд, Варя попросила мужа:
- Надо бы кошку первую пускать в дом. На счастье. Поверье такое. Да и вообще без кошек жить не смогу. Мышей боюсь.
Стёпа улыбнулся и предложил взять кошку из приюта.
- Поехали туда, тут есть приют под Тверью. И себе найдём питомца, и доброе дело сделаем…
Они сели в машину Стёпы, и уже скоро были в приюте, где им открыла ворота девушка-волонтёр.
- Прошу сюда, - указала она тропинку к вагончикам.
В вагончиках было тепло, даже открыты окошки, а животные сидели в клетках, хотя и не очень тесных. Но у Вари перехватило дыхание.
- Как в тюрьме…- прошептала она мужу со слезами на глазах.
Кошки смотрели из клеток на пришедших с любопытством, а некоторые - с боязнью.
- Выбирайте. Тут их много… - улыбнулась девушка, - вот, например, эти две кошки, они с одного помёта, были подброшены к нам в коробке. Выросли вместе, и похожи, сестрёнки.
Варя и Семён стали всматриваться в кошек. Кошечки были молоденькими, шустрыми и тоже с интересом наблюдали за людьми.
- Они адаптируются быстро, так как молодые, и мы с ними много общались, чтобы они не одичали, - поясняла девушка, - кошечки чистые, стерилизованы, проглистованы, проходили осмотр ветеринара.
Тут Варя заметила в глубине клетки ещё одно животное.
- А там с ними кто? – спросила она.
- А это старый кот Васька, долгожитель приюта, можно сказать, пенсионер. Ему уже больше десяти лет, никто точно не знает. Он старичок, и неизвестно, сколько проживёт, и ловить мышей вряд ли станет. Но очень спокойный. Поэтому к нему и подселили девчонок, он не обидит… - с охотой рассказывала волонтёр, открывая клетку.
Одна из кошек с удовольствием пошла на руки к девушке, и та передала её Варе. Степан же взял на руки вторую кошечку, они были почти одинаковые, лишь у второй кошки были белые лапки, с «носочками», как выразилась Варя.
- Ну, какую возьмём? – спрашивал Степан, - они почти одинаковые…
- Да. Но разве по цвету выбирают? Они обе ласковые, спокойные, даже и не знаю…- сказала Варя, - а может, обеих? А то заскучает оставшаяся сестричка тут одна… Жалко…
- Ну, давай двоих. Им веселее будет, и легче к новому месту привыкнут, - согласился Стёпа.
Они стали прятать кошек в переноску, которую прихватили с собой. Одна там поместилась, а вторую Варя взяла за пазуху, застегнув куртку на змейку. Кошки сидели на удивление тихо, лишь их широко раскрытые глаза выказывали волнение.
Девушка волонтёр была рада не меньше, чем новые хозяева кошек. Она захлопнула клетку, а Варя поблагодарила её за питомцев. Но тут она взглянула на клетку и увидела там сжавшегося в комочек старого кота.
- А что будет с ним? – спросила Варя.
- А ничего. Он уже никогда на обретёт своего человека… Старые животные никому не нужны. Так и будет сидеть тут, пока жив…
Варя посмотрела на Степана. А тот, видя её молящие глаза, сам предложил:
- А что, если и Василия взять на доживание к нам? Ну, где двое, там уж и трое… И мне его жалко, вот только нет ли у вас пустой коробки?
Девушка засуетилась и быстро принесла коробку из-под кормов, и решительно пересадила туда Ваську, закрыв коробку крепко, и лишь небольшая щель давала доступ воздуха внутрь.
- Сегодня вы дали свободу трём душам, какое счастье… Благодарю вас, очень благодарю. Бог всё видит, и оценит вашу доброту…- радовалась работница приюта, провожая Варю и Стёпу до машины.
Домой они приехали буквально через сорок минут, и сразу же перенесли кошек в кухню. Кошечки сидели около печи и озирались кругом, а Вася отказался вылезать из коробки наотрез, и только смотрел оттуда на всех испуганными глазами.
- Ничего, - ласковым голосом говорила Варя, - освоитесь, ребята. Тут вам не приют, тут теперь ваш дом.
Она поставила рядом с коробкой чашки с едой и водой, и неподалёку в уголке за печью – лоток с песком.
- Надо их первое время особенно контролировать и приучать к дому и порядку, а это только с лаской получится, - попросила она Стёпу.
- Вместе будет не трудно. Я ведь тоже живность обожаю, - кивнул Степан.
Кошки сначала сидели все рядом, и никуда не рвались отходить. Через некоторое время они немного поели и забрались к Васе, благо коробка была просторной.
Варя была в отпуске, и не отходила от кошек. Она всё время поговаривала с ними негромко, подходила гладить их, и чесала за ушком.
Уже через пару дней кошечки свободно гуляли по кухне, а другие помещения для них пока были закрыты. Супруги решили приучать кошек к дому постепенно. Ведь они не знали такого простора в приюте, и ещё боялись всего нового.
Васька тоже держался около коробки, и практически не отходил от неё, разве что поесть и навестить лоток за печкой, к которому его водила Варя.
- Уж не слепой ли он? – беспокоилась Варя, - не ходит никуда. Вот девчонки уже обследовали всю кухню, а он…
- Погоди, - успокаивал жену Стёпа, - ещё не освоился, нет, не могли нам слепого подсунуть. Это он, наверное, от тёмной клетки ещё не опомнится.
И Стёпа был прав. Однажды вечером, когда он сидел на своём кресле в кухне, кот сам вышел из своего укрытия и подошёл к хозяину. Стёпа взял кота и посадил к себе на колени, слегка поглаживая. Васька замурчал впервые в этом доме.
Варя и Стёпа даже прослезились. И когда хозяин встал с кресла, то положил на него Ваську, и тот остался там сидеть, довольно щуря глаза.
Теперь самым любимым местом Васи стало кресло. Его вскоре супруги так и стали называть: Васино кресло. Отвоевал кот его себе у хозяина. А Стёпа и не претендовал.
- Да мне и сидеть некогда. Так что, Вася, сиди, и смотри за домом. Назначаешься главным сторожем кухни и холодильника.
К концу месяца обе кошки, которых супруги назвали Мартой и Лизой, уже обследовали и комнату, и сени, и даже чердак. В сени выпускали и Василия. Но он, немного погуляв по коридору и осторожно выглядывая во двор через открытую входную дверь, с удовольствием снова бежал на кухню в своё кресло.
Вскоре туалетный лоток был выставлен в сени, где кошки нашли его и благополучно использовали. Но Варя стремилась показать своим питомцам и волю. Она начала выносить кошек поочерёдно на руках во двор, где пели птицы, зеленела трава и веял тёплый ветерок.
- Ды ты не бойся, никуда они не денутся, - улыбался Стёпа, - от такой хозяйки разве кто уйдёт?
- Главное, чтобы ты никогда не ушёл, - смеялась Варя. А муж целовал её и шептал:
- Лучше тебя на свете никого нет, и добрее…
Вскоре Марта и Лиза обнаружили огромный и чудесный мир двора, сада и огорода… Они обожали, когда Варя полола грядки. Тогда обе кошки, видя свою хозяйку, были в особом настроении. Они, разбегаясь, вскарабкивались на вершину яблонь, а потом неуклюже, цепляясь за ветки спускались обратно.
- Навёрстывают упущенное детство, - поясняла Варя мужу, - радуются, как дети…
А Василия приучить ко двору было сложнее. Он только любил выходить на крыльцо, сидеть на широкий ступенях и греться на солнышке. Лишь пройдётся по песчаному двору, сделает свои маленькие дела под кустом сирени, и мигом снова на крылечко.
- Ну, вот, - смеялся Стёпа, - а ты говорила, что слепой. Дом и крыльцо видит! Так и бежит, как стрела. Наверное, боится, что не исчез бы он, дом-то…Караулит.
- Так просидел всю жизнь в клетке, потому и боится наш дом потерять. А тем более – старый. Бедняга…Вася, - вздыхала Варя.
- Ничего, ещё поживёт, непохож он на помирающего. И аппетит хороший, - Стёпа гладил своего любимца, - к хорошему быстро привыкают.
Уж так сложилось, что Степан больше любил Ваську, а кошки были всегда рядом с хозяйкой. Уже все соседи и родня знали историю кошек молодожёнов. Многие, имея доброе сердце и держа тоже не одного питомца, хвалили Варю со Стёпой, и желали им деток здоровых, и любви долгой и счастливой.
И через некоторое время Варя забеременела. Она радовалась этому событию, ходила с улыбкой на лице, и каким-то выражением загадочности.
Когда Варенька родила сына, Степан был на седьмом небе от счастья.
- Если бы не наш кот, то назвал бы сына Васей, так привык к этому имени, но оно уже занято. Так что пусть будет сынок Иваном.
Варя согласилась. Ванечка рос крепышом, и когда ему исполнилось три года, Варя почувствовала, что снова беременна. Она снова ждала ребёнка, и муж был рад:
- Вот и хорошо, навёрстываем время. Рожай сразу. Будет двое у нас ребят, полноценная дружная семья!
Варя в этот раз переносила беременность чуть тяжелее. А когда сделали первое УЗИ, то ахнула: двойня!
Все родные держали кулачки за Варю, родители и даже бабушки приходили помогать Варе и в доме, и в саду, и занимались с Ваней. А мальчику особенно нравилось играть с кошками. И они не обижали малыша, а когда он слишком их донимал, то быстро убегали во двор.
Вася был в семье на особом положении. Даже Ваня знал, что кот – старичок, и трогать его нельзя. Можно было только любоваться на сторожа кухни или предложить ему что-то вкусное.
Рожала Варя своих близняшек уже в тридцать пять лет, но роды прошли благополучно. Когда она была с девочками уже дома, и первые хлопоты и устройство малышек в детской прошло, а бабушки и деды ушли по своим домам, Стёпа вдруг сказал жене:
- А не кажется тебе, что слова той девушки из приюта стали явью?
- Что ты имеешь ввиду, я уж и не помню? - спросила Варя.
- Она говорила, что за нашу доброту Бог нас увидит, отблагодарит, что-то в этом духе… - ответил Стёпа.
- Ну, и что? – не сразу поняла Варя.
- Так смотри: мы взяли одного кота, и двух кошек сестричек. И у нас теперь один сын, и две девчонки. Совпадение? Или…
Варя рассмеялась:
- Ну и фантазии у тебя! Эдак, по твоей теории добра можно всё подвести под один знаменатель… Не знаю, может быть, но мне кажется, что всё-таки первичнее тут наша с тобой любовь. Разве не так?
Степан обнял жену, поцеловал и прошептал:
- Как же я соскучился! И как хорошо, что мы все дома!
Василий, будто поняв высокий духовный смысл этих слов хозяина, вдруг потянулся на своём кресле и замурчал так громко, на всю кухню, что супруги рассмеялись.
О своём предположении Стёпа больше никому не говорил, чтобы не показаться смешным, однако в глубине души верил, даже не сомневался в благодарности кошек и Божье провидение. А как ещё иначе объяснить, что больше у них с Варей потом детей не получилось?

Увидел трёх подброшенных рыжих котят у подъезда и понял, что просто пройти мимо уже не получится

Это случилось два с половиной года назад, в самый обычный ноябрьский день. Я шёл в магазин - ничего особенного, список в голове: хлеб, молоко, может, что-нибудь к чаю. Дошёл до своего подъезда и притормозил.
У бетонного порожка, прямо на холодном асфальте, сидели три котёнка. Рыжие, почти одинакового окраса - тот оттенок, который бывает у дворовых котов, не яркий, а такой выгоревший, с белёсыми подпалинами на мордах.
Явно из одного помёта. Рядом - никакой коробки, никакой миски, ничего. Просто брошены.
Двое выглядели относительно нормально. Плотные, шёрстка лежит ровно, сидят с прямыми спинами и смотрят на меня с той напряжённой готовностью, которая есть у любого уличного животного - не страх ещё, но уже близко к нему.
Третий был заметно мельче. Сидел чуть поодаль, немного скособочившись, один глаз прикрыт больше, чем надо.
Я постоял секунд десять, посмотрел на них, они - на меня. Потом сказал вслух, ни к кому особо не обращаясь: "На обратном пути одного заберу". Развернулся и пошёл в магазин.
Пока я ходил по магазину и выбирал, какой творог взять, они, скорее всего, никуда особо не двигались. Котята в таком возрасте - примерно шесть-восемь недель на вид - ещё не очень понимают, что делать с пространством вокруг.

По ночам в деревне кто-то снимал старых псов с цепи.

Утром они сами возвращались — и это было страшнее любой кражи
Деревня ночью слышна лучше, чем днём. Днём она притворяется хозяйственной: гремит ведром, фыркает мотоблоком, спорит через заборы из-за межи, картошки и чьих-то внуков, которые “опять приехали и орут как городские чайки”. А ночью всё лишнее отваливается, и остаётся главное: скрип калитки, редкая машина на трассе, кашель за стеной, и собаки.
Собака в деревне — это вообще не всегда собака. Часто это привычка, сигнализация, чужая совесть на цепи, которая годами висит у будки и делает вид, будто так и надо. Ей кидают кашу, иногда кость, иногда ругают за лай, иногда хвалят перед гостями: “Наш-то молодец, дом бережёт”. А то, что у молодца шея лысая от ошейника, лапы затекают, а мир у него состоит из будки, миски и радиуса в два с половиной метра, — это у нас называется порядком.
В ту неделю я жил у себя на даче почти один. Май уже вышел из подросткового возраста и начал вести себя по-взрослому: трава полезла со всех сторон, яблони цвели так щедро, будто им за это платят, и к вечеру весь воздух становился густым, тёплым, пахнущим землёй, железом и дымом от сырых веток. И вот как раз по ночам в деревне начало твориться странное.
Сначала никто ничего не понял.
Ну лаяли собаки сильнее обычного. Ну умолкали внезапно среди ночи. Ну утром оказывалось, что пёс, который всю жизнь лежал у будки как старый валенок, почему-то весь в репьях, с мокрыми лапами и лицом человека, тайком съездившего в молодость. Один пришёл с куском камыша в хвосте, другой — в пыльце, третий — с такой счастливой грязью на боку, что хозяин полчаса матерился, отмывая “этого идиота”.
Потом выяснилось, что это не один случай.
У Пантелеича отвязался Рыжий. У Нинки с крайнего дома — Чарлик. У Кольки-тракториста — старый Бес, который не бегал уже, казалось, со времён позднего Брежнева, а тут вдруг вернулся утром бодрый, как пенсионер после санатория и первого курортного романа.
— Кто-то балует, — сказала Нинка, стоя у магазина с лицом женщины, которой испортили не собаку, а идею миропорядка. — По ночам отстёгивает.
— Детвора, — уверенно решил Пантелеич. — Им бы лишь хулиганить.
— Какая детвора? — хмыкнул дядя Лёня. — Тут детвора нынче только телефон умеет отстёгивать.
Слухи пошли быстро. В деревне новости вообще бегают быстрее интернета, потому что у них ноги, язык и свободное время. К обеду уже обсуждали всё сразу: воры проверяют дома, псих завёлся, кто-то мстит за старую ссору, “эти дачники” привезли свои городские замашки, а одна особенно бодрая бабка вообще шепнула, что это “не к добру”, и посмотрела при этом в небо, как будто оно должно было подтвердить.
Меня в эту историю втянули по простой причине: если в деревне происходит что-то с собакой, даже если собака просто слишком выразительно чихнула, рано или поздно за тобой всё равно придут.
Пантелеич пришёл первым. Притащил мне Рыжего и сообщил так, будто поймал международный заговор:
— Посмотри. Его кто-то портит.
Рыжий был старый, жёлтый, с седой мордой и философским взглядом человека, который уже видел слишком многое, чтобы спорить. На “порчу” он был похож мало. Скорее на пса, который впервые за долгое время нормально походил. Да, лапы грязные. Да, колтун на боку. Да, шея в натёртостях от старого ремня, который надо было снять ещё в позапрошлой жизни. Но глаза у него были… как бы это сказать… не виноватые. Не испуганные. А живые. Совершенно неподходящее выражение для цепного старика.
— А что с ним? — спросил Пантелеич.
— Ничего.
— Как ничего? Его ночью сняли!
— Ну сняли.
— Так это ж безобразие.
— Безобразие, Пантелеич, у него на шее. А ночью он, похоже, просто погулял.
Пантелеич обиделся. Люди очень не любят, когда им подсовывают не ту правду, за которой они пришли.
Потом пошли другие. У кого карабин утром был застёгнут кое-как. У кого цепь лежала не так, как вечером. У кого пёс вдруг начал ждать ночи — вот это было особенно занятно. Старый Бес у Кольки после захода солнца садился, вытягивал шею и смотрел на калитку с таким сосредоточением, будто ему обещали не ужин, а свидание.
Я стал присматриваться.
Во-первых, снимали не всех. Молодых, злых, резких, которые и правда могли рвануть через полдеревни и устроить там маленький апокалипсис, не трогали. Снимали стариков. Тех, кто уже не сторож, а тень сторожа. Тех, кого давно держали не для дела, а по инерции. Для вида. Для успокоения. Для реплики “ну есть у нас собака”.
Во-вторых, делали это аккуратно. Не ломали замки, не резали цепи, не били по воротам. Карабины открывали руками, спокойно, привычно. И почти все псы к утру возвращались сами и даже снова ложились у будок, как будто ничего особенного не было. Только пахли не двором, а миром.
Я бы, может, и не полез дальше, но одна деталь меня зацепила. У Беса на следующее утро в зубах застряла тонкая травинка болотного осота. А осот у нас рос не где попало, а за старым прудом, ближе к лугу. Это было уже не “пробежался по улице”. Это кто-то реально выводил его гулять. Не отпускал хаотично — водил.
Мне стало интересно в той степени, в какой ветеринару вообще может быть интересно не только что с животным, но и зачем с ним так делают.
Вечером я пошёл не домой, а в обход. Спрятался у сирени возле заброшенного дома Логиновых, откуда было видно сразу три двора с цепными псами. Комары устроили мне личную казнь, спина ныла, как у человека, который уже не мальчик и зачем-то полез в ночные приключения, но любопытство иногда сильнее здравого смысла.
Долго ничего не происходило. Деревня улеглась, отгремели телевизоры, стихли последние разговоры у ворот. В одном окне ещё светилась лампа, потом и там погасло. И вот часа в два я увидел фигуру.
Женщина.
Невысокая, в тёмной куртке, в платке, с холщовой сумкой через плечо. Шла не крадучись, а тихо. Это, между прочим, разные вещи. Крадутся те, кто боится быть пойманным. А тихо ходят те, кто давно научился не мешать чужому сну.
Она подошла к двору Нинки, присела у будки, что-то шепнула Чарлику и сняла карабин. Пёс не залаял. Даже хвостом не ударил. Встал медленно, будто сначала не поверил своему счастью, потянулся всем ржавым телом и пошёл рядом с ней.
Потом она отвела Беса. Потом Рыжего.
Не гуртом, не толпой, не устраивая сельский парад свободы. По одному. С достоинством. Как выводят стариков на воздух из душной комнаты.
Я дождался, пока она свернёт к лугу, и пошёл следом.
У пруда всё было видно лучше. Луна стояла честная, не та романтическая, которой любуются в открытках, а деревенская — большая, рабочая, показывающая всё без фильтров. Женщина отцепила поводок от Чарлика, и тот сначала растерялся. Сделал два шага, потом ещё три, потом вдруг побежал. Не быстро, не красиво, не как в кино. А как бегут старые собаки, когда телу уже трудно, а душе всё ещё хочется. Почти боком. Неровно. С дрожью в лапах. Но побежал. Бес пошёл к воде. Рыжий долго нюхал землю, будто читал письмо, которое ему очень давно не давали.

Ненужное сокровище

Будущий зять не понравился Тамаре Николаевне с самого начала, едва возник на пороге ее квартиры. А привела его Катя – двадцатипятилетняя дочь Тамары:
— Вот, мама, познакомься, — сообщила она. — Это мой жених, Александр!
— Страшно рад знакомству, Тома! — выпалило это недоразумение и протянуло будущей теще чахлый букетик гвоздик.
Так и поняла Тамара про новоиспеченного родственника три вещи – у него нет вкуса, такта и денег.
А чуть позже, за чаем, выяснилось следующее – еще у Александра не было высшего образования, своей машины, он работал фотографом на фрилансе и жил в съемной квартире.
В общем, не за такого мужчину мечтала отдать единственную дочку Тамара!
Когда же чаепитие закончилось, и Александр ушел, Тамара, естественно, взялась за дочурку – стала расспрашивать, а уверена ли она в своем выборе и все такое прочее…
— Мама, даже не начинай! — дерзко ответила Катя и нахмурилась. — Прости, но, это моя жизнь! И даже если Саша тебе не нравится, мы все равно поженимся! Будем отдельно жить, чтобы тебе не мешать, вот!
— Да я же против ничего не говорю, — скрыла истинные чувства Тамара. — Дочка, я же о тебе волнуюсь просто! Чтобы не ошиблась… Брак, это ведь очень серьезно!
Но на деле у Тамары уже созрел план, как все исправить…
— Доченька, — медовым тоном сказала Тамара через пару дней. — У меня же отпуск начался! Я, как всегда, на даче его проведу…
Ты передай своему Саше – пусть приезжает ко мне погостить, если захочет. Он говорил, что загородные виды сейчас снимает? А у нас-то там красота – и лес, и речка, и деревенька рядышком!
Катя обрадовалась, все передала Александру, и тот, поблагодарив за приглашение, пообещал скоро прибыть…
*****
— Ну, кажется, все готово! — уперев руки в бока, Тамара тяжело вздохнула и хозяйским взглядом оглядела свои дачные владения.
Это был довольно большой участок, располагавшийся в скромном, а по мнению многих – даже старомодном и местами запущенном дачном товариществе.
С одной стороны его обрамляло огромное поле, через которое вилась серебристая лента реки, с другой – темнел вдали полосой лесок.
А пешком если полчасика топать, можно было дойти до деревни Кабанчик, где у местных всегда находились на продажу молочко, творог, яички и прочее, и там же в деревне имелась своя пекарня.
Что же до владений Тамары, то дачу покупал еще ее муж, ныне покойный, которого она очень в свое время любила…
И Тома точно знала – если бы он остался жив, то довел бы тут все, как говорится, до ума. К домику бы пристроил веранду, в нем самом – делал бы ремонт регулярно, и в саду была бы красота, с альпийской горкой и прудиком!
А так – приходилось справляться своими силами. Что же до зятя, то Тамара решила уже, как с ним поступит:
— Мы одна семья теперь, — планировала она сказать парню. — Надо помогать, значит! Ну-ка, сделай мне…
А дальше список был такой, что и за все лето не управишься! Более того, Тамара нарочно сломала перила у крыльца и расшатала половицы в доме в одном месте – чтобы пришлось фрилансеру этому поработать руками по-мужски!
Ну и, конечно, собиралась Тома поговорить с ним серьезно: что дочка ее должна жить хорошо, а значит, придется браться за ум, искать приличную работу…
И все сводилось к тому, что Александр, после основательной такой обработки, должен будет передумать. И оставит Катюшу в покое!
Тамара улыбнулась коварно, когда, выглянув в окошко, увидела на дороге велосипед с зятем.
— А вот и ты, Сашенька! — она открыла ему калитку. — Ну, наконец-то! Заждалась уже… Что это?! — взвизгнула Тамара.
Потому что зять снял со спины рюкзак с пластиковым окошком-иллюминатором и, открыв его, выпустил на волю странное и… страшненькое создание!

После смерти хозяйки три взрослые дочери не могли поделить не квартиру, а её старую болонку

Старые болонки пахнут не собакой. Они пахнут временем, валидолом, сухими духами и шкафом, в котором лежат открытки к Восьмому марта, перевязанные резинкой. В них уже мало от декоративной породы и много от маленькой, злой, дряхлой правды. Глаза слезятся, зубы болят, характер портится окончательно, и кажется, что жизнь держится в них не на здоровье, а на упрямстве.
Муля была как раз такая.
Белая когда-то, а теперь цвета старой ваты. С двумя торчащими клыками, из-за которых морда у неё выглядела так, будто она всю жизнь кого-то тихо презирала. Весила Муля чуть больше пакета сахара, но умела создать вокруг себя такое нервное поле, что взрослые люди начинали разговаривать шёпотом и оглядываться, словно в комнате была не собака, а участковый.
Я знал и Мулю, и её хозяйку, Анну Семёновну. Она носила Мулю в клетчатой сумке, как некоторые носят в поликлинику свои анализы: бережно, тревожно и с выражением лица, будто весь мир сейчас обязан отнестись серьёзно. Анна Семёновна была из тех женщин, которые даже просьбу умеют подать так, словно это вы уже подвели её заранее.
— Пётр, только аккуратно, — говорила она всякий раз, будто я собирался не послушать собаку, а строить из неё табуретку. — У неё психика тонкая.
Психика у Мули, может, и была тонкая, а зубы — гнилые, колени — старые, сердце — возрастное, и терпение к человечеству — давно на нуле. Но Анна Семёновна любила её так, как иногда любят не самых приятных существ: не за удобство, а за то, что уж это точно своё.
Когда Анны Семёновны не стало, Мулю привезли ко мне не сразу. Сначала были похороны, потом поминки, потом, как это обычно бывает, чай в её квартире, где на столе стоят дешёвые конфеты, нарезанный батон, чужие сумки на стульях и уже начинается тихое, липкое перераспределение того, что ещё вчера было чьей-то жизнью.
Я приехал туда на следующий день. Формально — посмотреть собаку, потому что она не ела. По сути — быть нейтральным взрослым мужчиной в квартире, где три взрослые дочери вели себя так, словно им снова двенадцать, девять и семь.
Квартира была из тех, где всё стоит на своих местах не потому, что так красиво, а потому что иначе хозяйке тревожно. Шкаф с хрусталём, салфетки под вазой, на холодильнике магнит из Анапы, у окна — кресло с продавленным сиденьем. На этом кресле когда-то сидела Анна Семёновна, и теперь пустое место было заметнее любого портрета с траурной лентой.
Муля сидела под табуретом на кухне и рычала на мир. Мир был представлен тремя дочерьми.
Старшая, Лидия, стояла у раковины, сухая, собранная, с тем лицом, которым обычно разговаривают заведующие чем-нибудь очень уставшие от идиотов. Средняя, Татьяна, сидела за столом, держала чашку обеими руками и смотрела так, будто её опять обвинят первой, даже если чай сам пролился. Младшая, Ольга, была самая ухоженная и самая взвинченная: хорошее пальто, аккуратный маникюр, глаза на мокром месте и голос человека, который давно научился держать себя, но сегодня система дала течь.
— Вот, Пётр, скажите им, — начала Ольга раньше, чем я снял куртку. — Вы же знаете Мулю. Вы знаете, как мама к ней относилась.
— Я знаю, как Муля относилась ко всем остальным, — сказал я, присаживаясь. — Это тоже важная часть анамнеза.
Никто не улыбнулся. Даже Муля.
Я присел на корточки. Муля показала мне весь свой небогатый, но выразительный набор зубов и тихо захрипела.
— Здравствуй, старая ведьма, — сказал я. — Что, осталась без главного союзника?
Она не укусила. Это у нас уже считалось взаимным уважением.
Дочери заговорили почти одновременно, и через минуту стало понятно главное: собака никому не нужна так, как бывает нужен живой, неудобный, пахнущий проблемами быт. Но всем нужна была победа.
— Я не могу её взять, у меня кот, — сказала Лидия. — И внук с аллергией иногда бывает.
— А у меня съёмная квартира и хозяин против животных, — резко ответила Татьяна, будто оправдывалась перед судом.
— Я могу оплачивать всё что угодно, но я в разъездах, — сказала Ольга. — И потом, мама бы не хотела, чтобы Муля таскалась по чужим передержкам.
— Конечно, мама бы хотела к тебе, — сухо бросила Лидия. — Ты же у нас всегда была любимая.
— Да? А кто возил её по врачам? — повернулась Ольга. — Кто платил за сиделку?
— Деньгами очень удобно любить, — тихо сказала Татьяна в чашку.
— А молчать годами ещё удобнее, — сразу отрезала Лидия.
Вот тут я понял, что Муля в этой истории вообще сбоку. Она была не собака. Она была переходящий вымпел в соревновании под названием «Кто был ближе к маме», и соревнование это началось не вчера. Просто раньше у них была мама, которая раздавала каждому по своей порции надежды, вины и недосказанности. А теперь осталась болонка с больными зубами, и все почему-то решили, что именно она знает итоговый счёт.
Я осмотрел Мулю. Ничего неожиданного: возраст, зубы, желудок на нервной почве, сердце не как у космонавта. Ей нужны были мягкая еда, покой, лекарства по часам и человек, который не ждёт в ответ благодарности, медали и официального подтверждения, что он хороший.
— Ей нужен тихий дом, — сказал я, вставая. — Без криков. Без переездов по кругу. Без попытки доказать через неё что-то про себя.
— То есть? — спросила Лидия.
— То есть собака — не грамота от мамы. Её нельзя выдать победителю.

У них будет свой дом

Безродный лохматый щенок, только сегодняшним утром подобранный на улице, свернулся клубочком на подстилке и тихонько поскуливал во сне.
— Да сколько же можно?! Почему все брошенные животные оказываются у нас дома? — мама неодобрительно посматривала в угол, но по ее лицу Димка понял, что самое страшное уже позади.
Вечером еще придется разговаривать с отцом, но будет защитница в мамином лице. Она уже и теплого молока в миску для щенка налила.
***
Брошенные котята, щенки и потерявшиеся птенцы с завидной регулярностью поселялись у Димы дома. Парнишка кормил их из пипетки, заворачивал в теплые покрывала, чистил уши, срезал колтуны, обрабатывал раны. Любимыми книгами Димы были медицинские справочники, а лучшим знакомым — Сергей Владимирович, хирург из городской ветлечебницы. Родители, видя ответственное отношения сына к брошенным животным, смирились с постоянным зоопарком в квартире.
— Петя, уж пусть лучше пара дворняжек дома живет, чем парень будет на мотоцикле гонять и в подворотне курить, — говорила мама, выкармливая из пипетки трех крошечных котят, найденных под лестницей в коробке. — Кому бы этих красавцев пристроить? Уже всех друзей и знакомых обеспечили животными. У тебя на работе никому котенок не нужен?
***
В шестнадцать лет Дима устроился в ветеринарную клинику уборщиком на полставки. Теперь после школы он бежал на работу. Стриг, вычесывал, обрабатывал швы, раскладывал таблетки… Врачи и медсестрички доверяли заботливым рукам Дмитрия не только мытье мисок, клеток и полов, но и простые перевязки, промывание и закапывание глаз и ушей, обстригание когтей.
Вопросов о том, где продолжать обучение, у молодого человека не возникало. Он поступил в сельскохозяйственный институт на факультет ветеринарии. Обучение отнимало много времени и сил, но знания были необходимы. После получения диплома Дмитрий вернулся в родной городок: серьезно заболела мама, денег на жизнь не хватало.
— Что будешь делать, Димон? — в доме собрались друзья детства: Володя, Санек с своей подругой Леночкой, Васек.
— Животных лечить, больше я ничего не умею.