ТиПиЧнЫе ПоСиДеЛкИ 🔞

Хозяин умер весной. Старый дом оказался никому не нужен и стоял всё лето, тоскливо глядя запылёнными окнами на окружающий мир. Никто не замечал, что иногда, по вечерам, в окне появляется лохматая голова и провожает проходящих мимо людей желтыми грустными глазами. Домовой всё лето жил в опустевшем доме, скучал, вспоминал своего старенького, молчаливого хозяина. Неслышно ходил по комнатам, поправлял плюшевое покрывало на диване да скатерть на столе, расплетал косички на её шёлковых кистях, которые сам же когда-то и заплёл. Протирал от пыли на зеркале маленькое оконце, смотрелся, причёсывал лохматую шевелюру. Пылинки попадали в нос, домовой чихал в свои маленькие теплые ладошки и смеялся. Ночью выходил во двор посмотреть на луну и подышать воздухом, наполненным ароматом трав. Осторожно срывал одуванчик, а потом дул на него изо всех силенок и, счастливо улыбаясь, смотрел, как ветер уносит вдаль лёгкие пушинки.  Осенью, когда стало холодать, сметал себе из старого пледа что-то наподобие пальто, обматывал шею толстым колючим шарфом и сидел так на холодной печке; грыз сахарок, который обнаружил в сахарнице с отбитой ручкой, вспоминал, как хозяин жарко натапливал эту печь зимними вечерами, как приятно булькали в голубой кастрюльке наваристые щи, как вкусно пах свежезаваренный чай в большом, с сиреневыми ирисами, чайнике. Хозяин не завёл себе ни собачку, ни кота и домовой сожалел об этом: сейчас бы можно было прижаться к теплому и живому и пожаловаться на жизнь... Эльзу Францевну никто не любил. Бывшая учительница немецкого языка, двадцать лет на пенсии. Сухарь, говорили про неё, и этим всё сказано. Одинокая, необщительная, ни в гости сходить, ни к себе позвать. Всего и добра от неё - летом цветы. Люди полезное садят, картошку да капусту, а у этой цветочки. Соседи осуждают и посмеиваются, но проходя мимо зарослей живых роз, любуются, ни у кого больше таких во всей деревне нет. Сама Эльза за своими красавицами, как за детками ухаживает, подкармливает, поливает, от холода укрывает, даже вроде как разговаривает с ними. Ну конечно, за кем ещё одинокому Сухарю ухаживать, семьи то не нажила. Больно уж вся из себя важная. ...В начале декабря начались снегопады. То с метелью, то без. В кою пору сугробы выше колена намело. Таким вот холодным да поздним вечером Эльза Францевна возвращалась домой, приехав из города последней электричкой. В сумке кое какие продукты, отрезы тканей, да пряжа для вязания. Искрился под луной снег, в домах светились жёлтым окна, из печных труб струился дымок. Но были и пустые, нежилые домишки, окна которых уже навряд ли когда-нибудь засветятся или откроются, чтобы впустить тёплый весенний воздух. Люди уезжали поближе к цивилизации. В деревне ни школы, ни больницы. Три дома уже два года пустуют, а весной четвёртый осиротел. Тот, в котором одинокий дед помер. Проходя мимо "сиротки", сочувственно посмотрела на тёмные окна, на холодную трубу в снежной шапке. И вдруг услышала чей-то слабый плач. Жалобный такой, тоскливый, чуть слышный. У неё, слава богу, со слухом всё в порядке. Соседи, конечно, думают, что глухая, но это от того, что она не обращает внимания на их пересуды за спиной, молча проходит. Всё она прекрасно слышит. И кто-то там, в темноте, действительно плачет. Сумку на дороге бросила и пошла пробираться по сугробам. Добралась до крыльца, а там он. Весь несчастный, лицо чумазое, с дорожками от слёз, в большом сером шарфе. Эльза шаль пуховую сняла с головы, завернула маленького и понесла домой. А дома свет горит, от печи тепло, хлебом пахнет. На столе скатерть цветастая, самовар пыхтит, ложечки в чашках звякают, сахар размешивают. Тёплые румяные плюшки горкой высятся. А за столом трое. Три домовенка. Весёлые, в тёплых фланелевых рубашечках, в штанишках с карманами, ножками в шерстяных носочках болтают. - Ну вот, мы и дома, говорит Эльза, и шаль разматывает. Сейчас умоемся, чайку горячего с малиновым вареньем выпьем, вот и согреешься. У нас и рубашечки чистые есть, и носочки пуховые. Ножкам тепло будет, мягонько. Я сегодня ещё вон пряжи купила, и вельвет на штанишки. Приходится. Люди уезжают, дома остаются... ... Эльза Францевна, дочитала сказку, поправила яркие, лоскутные одеяльца на спящих, одёжку на стульчиках, выключила ночник и вышла из спальни. Удобно устроилась в кресле и начала набирать на спицы петли: к утру будет готова ещё одна пара маленьких, пушистых носочков. В окно бился холодный ветер, в душе цвели райские сады, в сердце будто плеснули тепла. Но об этом не знала ни единая живая душа. Автор: Gansefedern

- Приспособленец он и пиявка. Ни стыда, ни совести. Сидит здоровый лоб на твоей шее, Лиза, и ножки свесил. Да ты глянь на него! Глаза-то свои разуй! Тебя же уже ветром качает! А он? Рожа опухшая, ленивый. Спит да ест. Да пьет. Вот и все его дела. А уж как ты его рожала трудно! Все радовалась, что счастье. Сыночек. Опора тебе. Гони ты его в шею! Может, тогда шевелиться начнет! Очнись, подруга! Если бы мой Темка такое вытворял, отец бы ему мигом мозги на место вправил! - говорила Анна своей подруге Лизавете. Женщины в комнате чаевничали. Кухню занял сын Лизаветы Дмитриевны, Виталик. Собственно, о нем речь и шла. Появился в дверях. Волосы сальные, давно не мытые, всклокоченные. Взгляд мутный. Мать вздохнула. А подруга Анна только злобно посмотрела на молодого мужчину. Но тот, казалось, этого не замечал. - Мам, денег дай. Мне это... здоровье поправить надо! Голова болит! - просипел он. Тут уже Анна не выдержала: - Тебе не стыдно? От слова "совсем"? Работу надо искать, а не бока отлеживать! Но Лизавета Дмитриевна вскочила. Сунула неловко сыну денег. Поцеловала. Она видела не того, кто почти потерял человеческий облик. А маленького белокурого кудрявого малыша, которым сын был много лет назад. Как он обнимал ее и шептал: "Мамочка". Как она поправляла ему одеяльце. Носила на руках. Материнская любовь... Сильней ее нет ничего. Виталик нагло этим пользовался. Когда-то он проучился лишь один курс в институте. И то не до конца. Надоело. Отца рано не стало. Мать Виталика уже привыкла работать сразу в трех местах. Ей было жаль кровиночку. В свои 35 лет Виталий мог только чай из пакетика себе заварить. Готовить не умел. С детства его ждали котлетки с пюре в кастрюльке, накрытой полотенцем. Пирожки. Борщик. Мать готовила, убирала, стирала. Сын воспринимал это как должное. Просто ей было его жаль. И хотелось оградить от всего, заботиться. - Лиза! Пусть он тебе помогает! Нельзя же так! Он тарелки за собой не моет. Не прибирается. Вообще ничего не делает. Ты даже уроки учишь за него, можно сказать. Не мужика, а кисейную барышню вырастишь! - качала когда-то головой подруга. Впрочем, Виталик мог помочь маме. Он же видел, как она выбивается из сил. Просто не хотел. Зачем? Мать сама все сделает. С работой были проблемы. Виталику хотелось быть начальником. Сразу. И много зарабатывать. Только вот почему-то никто не хотел его на такую должность брать. Он все удивлялся: почему так? - Сынок! Может, ты попробуешь к Ивану Петровичу в контору? Я договорилась. Там на учебе восстановишься. Глядишь, все наладится! - пробовала уговаривать его мать. - Мамка, простым рабочим? Да ты что! Папка бы такое не одобрил. Он всегда мне обещал, что все у меня будет. Папка-то. А ты вон, гонишь на такую работу позорную! - Виталик знал, как манипулировать матерью. Лизавета Дмитриевна тут же вспоминала мужа. Заливалась слезами, доставала его фото. И конечно, ни о какой работе больше разговор с сыном не заводила. Она рано состарилась. Здоровье стало подводить. Виталик и личную жизнь наладить хотел. Только вот почему-то и с дамами сердца ему не везло. И он снова причитал, сидя возле матери: - Для чего ты, мамка, меня родила? Работы нет. Девки все гулящие да корыстные! - Сыночек, но есть же хорошие девушки! Ты просто... Ты бы перестал употреблять-то. Хватит может, Виталик? Живут же семьи молодые. Через все трудности вместе проходят. Не бывает же всего и сразу, сыночек! - плакала мать. Виталик тут же вспоминал отца. И все неслось по новой. Наверное, Лизавета Дмитриевна так бы и замучилась с ним. Только кому-то за облаками порядком надоел Виталик. И тогда в гости к Лизавете Дмитриевне поехал Кондрат. Он вообще-то сам вдруг взял и собрался. Или высшие силы направили? Кто знает. Кондрат давно хотел у нее побывать. Все-таки 30 лет не виделись. Жил далеко. И приходился Лизавете Дмитриевне троюродным братом. Сам он был полковником в отставке. Сестра обрадовалась, когда он сказал, что скоро будет. Родная кровь все-таки. Так бывает, когда есть очень дальние родственники. О существовании которых мы знаем, но видим слишком редко. А то и вовсе никогда. С утра в дверь позвонили. Мать на работе была. Виталик мучился после очередного возлияния. Он решил, что соседка идет. Воспрял духом. Может, денег даст взаймы? А мать потом ей отдаст. Но на пороге стоял седовласый мужчина с прямой спиной и холодными серыми глазами. - А вы кто? Вы к кому? - выдохнул Виталик. - К вам я. А ты стало быть, племянник мой? Н-да. Вот ты какой вырос. Я тебя совсем малышом видел в последний раз, - вопросительно поднял бровь незнакомец. И решительно вошел в квартиру. Виталик потрусил за ним. Ну и ладно, что не соседка. Дядька. А где гости, там застолье! Впрочем, радовался он рано. Кондрат прошел на кухню. Стал выкладывать из сумки гостинцы, параллельно глядя на пустую тару на полу. - Праздник какой вчера был? Я торжество пропустил? Мама где? - спросил он. - Нет. Я это... У меня того. Проблемы, в смысле. Работы нет. Да и с личной жизнью не ахти. Вот, собственно, и решил, так сказать, поддержать себя! А мамка... - промямлил Виталик. - Я чтобы этого слова от тебя не слышал. Мама. Есть слова: мама и мамочка. Не мамкай тут мне! - произнес Кондрат. Выставил племяннику минеральную воду и отправился встречать сестру. С ней они долго на улице проговорили. Лизавета Дмитриевна сбивчиво рассказывала про свою жизнь. Кондрат ненавязчиво выспрашивал про сына. И рассматривал ее. Седая вся, уставшая. Его собственные дети были другими. Вместе с ним занимались фермой, хозяйством. Жили душа в душу. - Лиза... Знаешь, а я Виталика твоего с собой хочу забрать! Пусть на свежем воздухе побудет. А то зачах совсем. Смена обстановки опять же. Отдохнет! Ну как? - быстро предложил Кондрат. Лизавета Дмитриевна неуверенно улыбнулась. Виталик вначале ехать не хотел. Но дядя пообещал ему веселую жизнь (не ту, о которой подумал Виталик, но он еще об этом не догадывался). Знакомство с кузенами. Перед глазами Виталика тут же в красках пронеслось застолье длиною в месяц. Он воспрял духом и поехал. - Мама! Мама! Сейчас телефон сядет! Мамочка! Забери меня отсюда! Меня тут точно кондрат хватит! Они мне пить не дают совсем! Молоко одно да чай! Спортом заставляют заниматься! И тут это... Коровы. И бык есть один. Ненормальный. Я в город хочу... - и связь с Виталиком оборвалась. - Алле! Сыночек, плохо слышно! Что Кондрат тебе сказал? Молочко там у вас? - кричала в трубку Лизавета Дмитриевна. Брат ей перезвонил. И отчеканил, что да, все хорошо с Виталиком. Жизни радуется. Привет ей передает. Домой пока не поедет. Неизвестно, что именно говорил он Виталику все это время. И как этому мужчине удалось то, чего не могла добиться мать. Виталик пробыл у него больше полугода. Лизавета Дмитриевна в гости тоже все порывалась ехать, да Кондрат отговаривал. Мол, скоро сын сам вернется. И Виталик действительно вернулся. Другим. Лизавета Дмитриевна как раз домой возвращалась. А он стоял за деревом. Мать его не видела пока. Ее большие красные натруженные руки сжимали сумку. Виталик стиснул зубы. Ходила мама плохо. Раньше ему это забавным казалось. Что она ножки, как пингвин переставляет. А теперь сердце просто разрывалось на части. Виталик заплакал. Впервые за очень много лет. Молча. Перед глазами пронеслись все годы. Как мать ходила за ним. Как трудилась в нескольких местах. - Ты собственными руками уничтожаешь самого дорого человека. Того, кто за тебя жизнь отдаст. И нет тебе прощения! - эхом звучали в ушах слова дяди Кондрата. Виталик предпочел бы не вспоминать их разговоры. Стыдно было за себя. Как верещал, истерил. А дядя и братья все равно продолжали свое. И неделю назад, отжимаясь (сам хотел, никто уже и не заставлял), а потом окунаясь в прохладную воду, попивая клюквенный морс, Виталий думал: неужели этот новый человек - он? И почему он раньше впустую прожигал свою жизнь? Требовал чего-то? Ждал, что ему на голову упадут все блага мира? И мама, мамочка... За что он так с ней? Виталик вспоминал, как мать ковыляла по дому, собирая остатки его загулов. Целовала его, лежащего в непотребном виде перед сном. И в воздухе витал лимонный аромат ее духов. Вот чего ему не хватало там, на ферме у дяди. Он даже иногда принюхивался, стараясь уловить в общих запахах эти нотки. А вдруг все эти годы не прошли даром? И маме может быть теперь плохо? Нет, он этого не допустит больше. Никогда. Теперь он, Виталик, будет жить ради мамы. Есть время, прав дядя Кондрат. Еще можно исправить свои ошибки, еще не стало поздно! Виталик быстро устремился вперед. Лизавета Дмитриевна как раз ключ доставала. Он подбежал. Минуту смотрел на мать. А та ахнула. Похудевший, загорелый. А главное - глаза! Она уже забыла, когда видела такие у сына. Наверное, в детстве. Незамутненные, ясные, невообразимо-прекрасные голубые глаза. - Ма-ма, - по слогам прошептал Виталик. И вдруг упал на колени, зарыдав. - Ты что, сыночек! Виталечка, родненький! Что с тобой, маленький мой? Сыночек, встань! - принялась поднимать его Лизавета Дмитриевна. А он все просил прощения, говорил, что впереди у них еще очень много времени, что больше никогда она не будет плакать из-за него. Только гордиться. - Да я и так горжусь тобой, Виталя. Ты же у меня золотой! - утирала слезы Лизавета Дмитриевна. И это было правдой. Она очень любит его, своего сына. Правда, совсем не узнает в последнее время. Теперь она сидит дома. Виталик учится на заочном в институте. Работает в нескольких местах. Часто приносит матери цветы и разные приятные мелочи. То коробку пирожных, то новый шарфик, то шкатулку с балериной. Ходит с ней в кино и просто погулять в парке. Мать и сын будто бы заново узнают друг друга. Подруга Лизаветы Дмитриевна Анна, рассказывает всем об этом, а люди реагируют одинаково: не может быть! Может, как выяснилось. А еще Виталик мечтает получить диплом и уехать к дяде Кондрату. - Мам, можем сыры делать! Молоко свое будет. Мам, на природе так хорошо! Ты же всегда хотела дачу. А там свой дом будет. Дядя обещал помочь обустроиться. Мы теперь с ним вместе, он знаешь какой мужик, дядя-то мой! Классный! Созваниваемся всегда. Все у нас будет, мама! Вот увидишь! Я теперь добытчик! - улыбается Виталик. Автор: Татьяна Пахоменко

Из цикла «Праздник каждый день» ПАПИНА ШКОЛА Сегодня Праздник посиделок на кухне, друзья! Есть и такой, оказывается! А ведь, действительно, кто из нас не любил в своё время посидеть на кухне с родными и близкими за чашечкой чая или даже чего покрепче, кто не любил поговорить по душам, вспомнить что-то смешное, а то ещё и с гармошкой или с гитарой, но... я немножко о другом. Для меня, друзья, посиделки на кухне прежде всего связаны с тем временем, когда у нас в семье после праздничного ужина все чаи были уже выпиты, все баранки были изгрызаны, все анекдоты рассказаны по пятому разу, гости расходились по домам, мама отправлялась спать, и на нашей крохотной кухоньке оставились только мы – отец и я. Лет мне тогда было пятнадцать-шестнадцать, спиртное я тогда ещё не пил, но поговорить с отцом, тем более чуть поддатым, считал просто за счастье! Дело в том, что в обычном состоянии отец был всегда молчалив, даже суров, но стоило ему принять рюмочку-другую, то открывался батя совсем с другой стороны: становился добрым, разговорчивым и, что особенно важно, откровенным он был в эти минуты порой до безрассудства! Прикрывали мы плотнее дверь, в доме становилось тихо, за окном царила ночь, тикали на стене наши старенькие «ходики», и начиналась самая настоящая Папина школа! О чём отцу со мной тогда можно было говорить? О женщинах не позволяла субординация, да и не любитель он был этих тем даже в компании мужиков. О политике не позволял мой возраст, ничего я в ней тогда не понимал. Поэтому говорили мы чаще всего о спорте, футболе, хоккее, шахматах, но главным образом, отец, рассказывая эпизоды из своей жизни, давал мне жизненные наставления, тем более, что вскоре я должен был закончить школу и отчалить на «вольные хлеба» – в институт или куда там ещё мне доведётся поступить. Жить предстояло вдали от родителей, в общежитии, где ждали меня новые порядки, новые люди, новые условия обитания... На примере собственного опыта отец пытался донести до меня правила поведения в предстоящей жизни. Например... — Никогда, Сашка, не спорь с милицией! Они при погонах, люди служивые, спорить с ними себе дороже. Они всегда будут правы, потому что на службе, заруби это себе на носу! — Никогда не играй в карты в поездах! Ни в «дурака», ни во что-то другое, даже на щелбаны не играй, останешься без штанов обязательно. Там «зубры» кочуют из города в город ещё те. Карты – это их хлеб! — Никогда не пей в тех же поездах, а то, не ровен час, проснёшься на шпалах в одних трусах, если вообще повезёт проснуться! И можно смело признать, что учеником Папиной школы я был вполне добросовестным! Потому что я в своей жизни: — С милицией не спорил никогда, если вдруг мне приходилось с ней сталкиваться. В любом состоянии я кивал, соглашался пройти в отделение, где все и выяснялось – без грубости и угроз – для обоюдного удовлетворения сторон. — В карты в поездах не играл ни разу в жизни, даже в своей компании, помятуя батину заповедь, мол, будешь играть с друзьями, обязательно встрянет кто-то посторонний. Ты же не откажешь ему, но где гарантия, что это не профессиональный шулер? Затянет в этот «омут» с головой, они это умеют, потом сам не рад будешь! — В поезде мне довелось напиться лишь один раз в жизни. Возвращался я из Тольятти, грустный и раздавленный, от «расставания на веки» с первой любовью – причина для пьянки более чем уважительная. Наклюкался в вагоне с попутчиком. Проснуться мне посчастливилось, слава Богу, но... в вытрезвителе в чужом городе, ни родных, ни знакомых, без копейки денег! Но обошлось. В конце концов, мир не без добрых людей. Живой и слава Богу! Так что, батина «Папина школа» для меня даром не прошла! А потом, когда я женился, обзавёлся семьёй и приезжал к родителям в гости, то наши с отцом ночные посиделки на кухне стали традиционными: говорили о жизни, о том же спорте, о политике, причём вот тут у нас с батей выходила заковыка! Потому что отец был «старой закваски», коммунистов хоть и не особо жаловал, но за строгую дисциплину всегда стоял горой. А я, особенно в перестройку, начитавшись «Огоньков» и прочих «Московских комсомольцев», был приверженцем демократии. Вот тут мы и «хлестались» с батей с рёвом и криком так, что на кухне дым стоял коромыслом! Мать, как привидение, в ночнушке прилетала из спальни, просила вести себя потише, успокаивала, стыдила, кричала, уговоривала, плакала, молила Христом Богом! Мы клялись вести себя потише, мама уходила, мы опять заводились. Мама опять прилетала, мы опять клялись, она опять уходила. Мы опять, она опять, мы, она, мы... В конце концов мама хватала со стены ковшик и разгоняла нас, охаживая этим ковшом по нашим дурным головушкам, на радость неспящим за стеной из-за наших "дебатов» соседям! А уже в двадцать первом веке, когда вернулся я на финише жизни на свою малую родину, а папка жил уже один, похоронив маму, то и тут мы частенько засиживались с ним по ночам. Но разговор вели уже совершенно на равных, и даже случалось так, что теперь отец сам просил у меня совета. Правда, до горячих дебатов дело уже не доходило, не было ночных криков и яростных споров. Может быть, потому что я был уже умудрен жизненным опытом, знал, когда спорить с батей, а когда уступить. А, может, потому что не было на столе спиртного, завязал я с этим делом тогда раз и навсегда. А может быть... А, может, причина была в другом. В том, что некому уже было нас разгонять тем самым ковшиком, который и сейчас висел на том же самом месте в кухне как память о наших ночных дебатах. Вот уже более десяти лет, как нет отца... Но так получилось, что сегодня я каждый день хожу мимо того дома, в котором вырос. И каждый день я вижу окна дома моего детства. Вот окно спальни, в которой я когда-то читал под одеялом с фонариком «Человек, который смеется». Вот окно зала, в котором стоял телевизор, и мы с папкой болели по ночам за наших: Численко и Стрельцова, Мальцева и Харламова. А вот, слева, окно той самой нашей маленькой кухни, в которой когда-то я и познавал те самые жизненные уроки батиной «Папиной школы». ©️ Александр Волков

ПРИРОЖДЕННАЯ СВЕКРУХА Галина Геннадиевна была прирождённой свекрухой. Не сухой, сдержанной свекровью, а именно свекрухой – бесцеремонной, упрямой, голосистой. Её мама Люда боязливо делилась с подружками впечатлениями от новорождённой дочурки: – Лежит в кроватке сердитая, губки кривит, бровки хмурит, кулачки сжимает – вылитая свекруха. К счастью, свекровь самой Люды, Валентина Григорьевна, жила в соседней области и к сыну выбиралась нечасто. Но если уж являлась, то об этом знала вся пекарня, где трудилась Людмила. Опара у неё не поднималась, она путала ванилин и лимонную кислоту, пироги выходили кривобокими и бледными, а сама кондитерша вздрагивала от любого звука. – Слушай, бери-ка ты за свой счёт, – сказала раздражённо заведующая. – А уедет твоя свекровь, возвращайся. – Надежда Ивановна, помилуйте! – Люда сорвала с головы крахмальный колпак и прижала к груди. – Я хоть на работе от неё спасаюсь. А так придётся целый день её ублажать и каяться. – Каяться? В чём? – Во всём! Не так готовлю, не так убираю, не так с сыном её обращаюсь… Надечка Ивановна, я даже шторы не так раздёргиваю! – А как надо? – удивилась заведующая. – Не знаю. Но не так! Когда родилась девочка, Валентина Григорьевна немедленно прибыла на помощь. Заставила назвать малышку Галей – в честь её покойной матери, демонстративно крестила ребёнка, хотя у родителей-комсомольцев могли быть неприятности, запугала педиатра и патронажную сестру, довела невестку до нервного тика и отбыла по месту прописки в глубочайшем убеждении, что эта дурочка безголовая угробит ребёнка. У Людочки ещё неделю глаза были на мокром месте. Так что муж её Генка залез в заначку, куда откладывал на лодку с мотором, и купил жене золотую цепочку с кулончиком. Несмотря на мрачные прогнозы бабки, младенец не только выжил, но и вполне благополучно рос и развивался. Галочка вовремя пошла, быстро освоила горшок и рано заговорила – чисто и рассудительно. В возрасте «почемучки» она вводила окружающих в ступор философскими вопросами: – Что ты любишь? Какой ты человек? Зачем нужны улыбки? Подруги Люды из пекарни и друзья Гены с машиностроительного завода – люди душевные, но простые, – терялись и сулили девочке большое будущее. Кстати, с суровой бабушкой она разобралась в два счёта. Как-то раз Валентина Григорьевна налетела со своим традиционным визитом и уже через пять минут зашлась в крике из-за недавно купленного дивана, которым пара очень гордилась. Видишь ли, обивка слишком светлая, не практично. Пятилетняя Галочка послушала эту истерику, потом схватила бабкины сумки и потащила их к калитке. – Эй, куда ты тащишь мои вещи? – возмутилась та. – Ты приехала к нам без любви. Кричишь на маму. Уезжай. – Настроили ребёнка против меня! – завизжала свекровь. Но внучка ткнула ей в лицо только что подаренную куклу и сурово отчеканила: – Забирай. Не нужны мне твои подарки. И поучись хорошо себя вести. – Ага, мать, схлопотала? – захохотал Генка. – Галка у нас девица серьёзная. Я как-то с хлопцами премию обмывал, ну и перебрал. Так она, веришь, неделю меня воспитывала. С тех пор Люся в дни приезда свекрухи не водила дочку в садик и спать укладывала попозже. Валентина Григорьевна, бывало, уезжала, так и не высказав невестке всего, что накопилось. Конечно, рассудительная девочка с несомненными лидерскими качествами стала находкой и для школы. Звеньевая октябрятской «звёздочки», староста класса, член совета пионерской дружины, комсорг… Галина совсем чуть-чуть не дотянула до золотой медали. Исключительно из присущей ей рациональности. Ну, не видела она смысла в художественной литературе. – Зайцы и медведи не разговаривают. Кузнец Вакула не мог летать на чёрте, поскольку чертей не существует. А Чернышевский ваш – зануда и бездарный писатель. От его рассуждений мухи дохнут. С таким же скепсисом Галка относилась к пению, рисованию и физкультуре. Зато по точным и естественным наукам имела круглые пятёрки. Учителя советовали поступать в столичный вуз, но она решила учиться заочно. Начала прихварывать мама; бабушку, которой стукнуло семьдесят, нужно было проведывать. К тому же вернулся из армии Димка Кушнарёв – сын начальника цеха машиностроительного завода. Увидел нарядную Галочку – она как раз шла на выпускной – и аж рот разинул. – Галка, ты прямо невеста! – Подумаешь, невеста, – хмыкнула выпускница, одёргивая небесно-голубое кримпленовое платьице. – Я на своей свадьбе вообще королевой буду. – Замётано! – с энтузиазмом воскликнул парень. – Я тогда матери скажу, пусть отрез велюра мне на костюм достаёт. – Годится, – кивнула Галя. – Только пусть не чёрный берёт, а синий. А ещё лучше серый. Балдёжно смотрится. Не сказав ни слова о любви и даже ни разу не поцеловавшись, они на своих ежедневных свиданиях дотошно обсуждали список гостей, место, где проведут медовый месяц, и как назовут сыновей. В областной город поехали вместе. Галка – на установочную сессию для заочников, а Димка – восстанавливаться на третьем курсе. Вернулись, подали заявление. А куда деваться, если уже всё так тщательно распланировали? В положенный срок появился сынишка Саша. Когда Галина защитила диплом, родила ещё двоих мальчишек-погодков. Выйдя из декрета, Кушнарёва получила своё первое повышение. Через три года сделала ещё шаг по карьерной лестнице, обогнав мужа. Дмитрий при всех его положительных качествах был начисто лишён амбиций. Жена пропадала на работе, повышала квалификацию, даже слегка интриговала, а он в любую свободную минуту смывался с тестем на рыбалку, частенько повторяя, что время, проведённое с удочкой, в общий стаж жизни не засчитывается. Организатором Галина Кушнарёва оказалась отменным, в людях разбиралась прекрасно и легко отличала законные требования от пустопорожней демагогии, к которой рабочие любили время от времени прибегать. Сейчас её назвали бы «эффективным менеджером», а тогда именовали за глаза «бой-бабой», а тем, кому случалось попасть под её тяжёлую руку, – «свекрухой». И заранее жалели будущих невесток. Сама Галина Геннадиевна так далеко не заглядывала, хотя и сознавалась в беседах с подругами Таней и Верой, что современные девчонки не очень-то ей по душе и что смолчать, если что не так, она не сможет. Особенно её беспокоил первенец. Румяный здоровяк Сашка пошёл в отца. Неглупый, но вялый, безынициативный и такой же любитель рыбалки. Второй сын, Владик, был её копией. Задира и заводила, он ещё в пять лет спрашивал, как ему стать настоящим человеком. А младший, Славка, – серединка на половинку. То готов горы свернуть, то над стихами плачет. Впрочем, особо возиться с сыновьями Галине Геннадиевне было некогда. Она вплотную приблизилась к должности замдиректора. И когда её предшественника, бывшего парторга, наконец-то смогли отправить на заслуженный отдых, с головой окунулась в работу. – Заказчику ведь что важно? – рассуждала она. – Качество, цена нашей продукции, объёмы, сроки, логистика. А наш Белов только речи на собраниях горазд толкать. – Это точно, – соглашался директор. – Наши партнёры смотрели на него, как на обломок прошлого, особенно когда он на пролетарскую солидарность напирал. Так что впрягайся, Галина Геннадиевна. Она и впряглась. Благодаря её кипучей энергии, заводские склады стояли полупустыми, а временами даже приходилось выводить третью смену, чтобы уложиться в сроки. За работой не заметила, как вырос старший сын и, поколебавшись между мореходкой и Технологическим, всё-таки решил идти по стопам родителей. Учился он нормально, регулярно звонил и приезжал. И старшим Кушнарёвым казалось, что они полностью осведомлены о его жизни. Потому его появление с девушкой стало чем-то вроде грома с ясного неба. – Мам, пап, это моя Катя. Стройная полногрудая невестка выглядела настолько сексапильной, что отец семейства восхищённо причмокнул, а глаза Галины Геннадиевны сверкнули недобрым блеском. Первое впечатление оказалось абсолютно верным. Катерина на огород выходила только позагорать, пренебрегала сытной домашней едой, страдала от отсутствия в их райцентре хотя бы завалящего суши-бара, а принимая душ, выливала кубометры воды: «раз у вас даже маленького бассейна нет». – Как невестушка? – с ехидцей спрашивали Галину её подружки Вера и Таня. – Толковая девушка, – сдержанно сообщала Кушнарёва. – Заставила Сашку за английский засесть. Они хотят за границей поработать. – И ты отпустишь? – А почему нет? Нам не довелось мир посмотреть, так пусть хоть дети попутешествуют. – И бросят вас с Дмитрием на старости лет? – Ну, до старости нам пока далеко. А кроме того, у нас ещё двое подрастают. – Знаешь, мне кажется, что наша Галка побаивается невестку, – шептала Вера. – Да уж, – кивала Татьяна, – правильную девушку выбрал Саня. Она и себя в обиду не даст, и сыном командовать не позволит. Пара расписалась перед самым окончанием университета. И тут же укатили за границу. – Галь, как же так, даже свадьбу не отгуляли? – изумлялись подруги. – Они всё по уму сделали. У Владьки со Славкой выпускной, поступление. Куда ещё свадьбу гулять? Мы им просто деньги подарили, чтоб было на первое время в чужой стране. – А по мне, если свадьбы не было, так и семья вроде ненастоящая, – с сомнением качала головой Таня. – Это почему же? – Ну, когда свадьба, так молодые типа обязательство перед родными, перед друзьями берут: любить, беречь. А твои перед кем обещались? Перед неизвестной тёткой из загса? – Посмотрим, кто дольше вместе проживёт, мои, которые ни копейки родительских денег на пьянку не потратили, или ваши, из-за которых вы в кредиты лет на пять влезли, – сурово отрезала Галина. И подружки-сплетницы пристыжённо замолкали. Галка – она такая, словом как мокрой тряпкой по физиономии врежет. Звонили молодые нечасто, хотя Кушнарёвы и скайп подключили, и все эти вайберы-швайберы освоили. Но Галина не обижалась. – Значит, всё в порядке у них, если не жалуются и денег не просят. Правда, известие о том, что Саша ушёл с работы, её расстроило. – Как же он теперь? Будет вместо Катерины в декрете сидеть? – Не, он в рыбный патруль устроился, – объяснил Дмитрий, с которым разговаривал сын. – И на ихтиолога пошёл учиться. – А что, тоже дело, – задумчиво сказала Галина Геннадиевна. – Инженер из него посредственный, а рыбалку он всегда любил. Умница Катька, что его поддержала. Это ведь я когда-то от мореходки его отговорила, а жена, выходит, на его стороне. – Ну да, – согласился муж. – Перспективное дело. У нас к рыбному хозяйству как к баловству относятся. А там с каждым карасём как с родным возятся. Тем временем тяжело заболела и скончалась непримиримая бабушка Валя. Похороны, поминки, продажа дома со всей многочисленной живностью. О том, как пристраивали бабулину козу Люську, названную в честь невестки, можно целую повесть написать. За всеми этими грустными хлопотами Кушнарёва и не заметила, что выросли и стали женихами сыновья-погодки. – Мам, пап, знакомьтесь, это моя Аля. Галина Геннадиевна невольно вздрогнула – Владик точь-в-точь повторил слова старшего брата. Вот только невеста его разительно отличалась от яркой самоуверенной Катерины. Хрупкая бледненькая Алина пряталась за спиной жениха и боялась глаза поднять на будущую свекровь. – Ну уж на этой-то Галка отыграется, – судачили Вера с Таней. И где-то были правы. Владислав нацелился на завод, где трудились родители, а свадьба – отличный повод перезнакомиться с руководством в неформальной обстановке. Пока жених с отцом организовывали зал, транспорт, культурную программу, свекровь с невесткой отправились выбирать наряд. – Я после двух часов в салоне и пятнадцати примеренных платьев уже выть хотела, – жаловалась Кушнарёва. – Алина, говорю, определяйся уже как-нибудь. А она: не знаю, мне все нравятся, давайте лучше вы, мама. С фатой, туфлями та же история. – Галь, неужто не рявкнула на неё ни разу?– посмеивались подруги. – Да я посмотреть в её сторону лишний раз боюсь! – всплеснула руками Галина Геннадиевна. – Она сразу, как та мимоза, листики сложит и дрожит. На днях хотела выгнать её из кухни. Ведь от плиты же не отходит! Такие разносолы готовит, что я три кило лишних уже набрала. Разревелась моя Алина. Я, говорит, лазаньей хотела вас угостить. Иди, говорю, солнышко, делай что хочешь. В общем, и со второй невесткой не удалось проявить специфические свекрухины качества. А когда Алина ещё и порадовала двойней – мальчиком и девочкой, – Кушнарёвы и вовсе готовы были невестку на руках носить и называли только доченькой. А вот третью пришлось ждать долго. Славик, окончив вуз, уехал к брату за границу. Пару лет поездил дальнобойщиком. Вернувшись на родину, пошёл переучиваться на программиста. Дома появлялся нечасто и всегда один. – Славка, когда же ты невесту в дом приведёшь? – волновалась мать. – Твои братья давно уже женаты, детей растят, а ты всё холостякуешь. – Понимаешь, мам, я сам не могу понять, чего хочу. То ищу такую, как Сашкина Катя, типа железная леди. То присматриваюсь к таким, как Алинка, – тихим, скромным. И никак не определюсь, что мне больше подходит. – Определяйся, сынок, поскорее. Но Станислав дотянул до тридцати и лишь тогда привёз к родителям невесту. – Мам, пап, знакомьтесь, это Юля. Невысокая, глазастая, со вздёрнутым носиком девушка приоткрыла рот, чтоб поздороваться, и вдруг крутнулась на одной ноге и вылетела во двор, хохоча во весь рот. – Что это с ней? – удивились родители. – А это я ей анекдот рассказал, никак успокоиться не может, – нашёлся Славка. Ну не рассказывать же, что Юльку смешат инициалы будущей свекрови. – Двойное «ге»! – заливалась она всю дорогу. – Стас, как она живёт всю жизнь с этим? – Нормально живёт. Перестань дурачиться! Но остановить Юльку было невозможно. Она видела смешное во всём. Ей даже комедии не надо было смотреть. Она и так всё время хохотала. – Раденька, шо дурненька, – бурчала поначалу Галина Геннадиевна. – Вы бы видели, что она в свадебном салоне устроила! Скакала чёртиком, застревала в кринолинах, корчила рожи зеркалам. Вера с Таней не удивлялись. Сами видели, что невеста еле выдержала весь официоз в загсе. Едва поставив подпись в положенном месте, умчалась под звуки марша Мендельсона и, уткнувшись лбом в гипсовый медальон с купидоном, хохотала до изнеможения. Так они и на всех снимках изображены, преисполненные торжественностью гости и смеющаяся невеста. Молодожёны купили квартиру в областном центре. Славка за компьютером зарабатывает, а Юлька открыла студию анимации. Уже имеет несколько дипломов за свои работы, и заказов на рекламные ролики полно. Родилась у них Кирочка, такая же смешливая, как мама. И в роддоме до сих пор вспоминают хохочущую роженицу. Всё в порядке и у старших Кушнарёвых. Вот только Галины подружки никак успокоиться не могут: – Кто бы мог подумать, что из нашей крутой, жёсткой Галки такая свекруха получится! Все невестки у неё золотые. То ли ей так повезло, то ли мы в Галине чего-то не поняли. Ну прямо чудеса! АВТОР ВИТАЛИНА ЗИНЬКОВСКАЯ Фото из сети

Я дурачок. Так утверждает моя мамочка. Я ей верю, ведь она у меня она грамотная и хорошо знает жизнь. А еще, моя мамочка красивая, и как все красивые женщины очень несчастна. Ей не удалось выйти замуж. Не повезло ей и со мной. Я – не как все дети, я дурачок от рождения. Правда, в этом я не всегда согласен с мамочкой. Да, меня не приняли в школу, я не умею читать и писать, я побаиваюсь своих сверстников и сторонюсь их, но я не всегда глуп. Могу помыть пол, не забывая при этом заползти под кровать на животе и собрать там пыль. Умею убрать со стола и красиво расставить чашки в комоде. Никогда не войду в квартиру с грязными ногами, непременно счищу грязь с ботинок о скребок у входной двери. Мамочка меня частенько бьет, но я порой заслуживаю наказания. В ненастье я сам себе противен. Ною в голос и раскачиваюсь из стороны в сторону. Я ничего не могу с собой поделать. Меня тревожит дождь, он терзает меня и бросает меня в дрожь. Это бесит мамочку и она хватается за ремень. Я не обижаюсь. Я понимаю, что ничего хорошего в жизни моей мамочки нет. Только работа, я, да бабка в деревне. А на ком злость сорвать? Да на мне, я же всегда путаюсь под . Я рядом. Я под рукой. Мне иногда кажется, что мамочка меня стесняется. Когда к ней приходят гости, она выпроваживает меня на улицу. Она не боится за меня, она уверена, что не пропаду. А как я могу пропасть? Я же никому не нужен, ведь я дурачок, я втоптанная в землю трава, я лишний на этом свете человечек. Я иду к сгоревшему дому, что на самом конце поселковой улицы. От дома осталась высоченная, закопченная труба и остатки фундамента. Лебедой да крапивой зарастает двор по весне, отпугивая местных обывателей. А я этот двор люблю. Здесь спокойно и тихо. Летом здесь можно набрать малины и яблок, зимой развести костерок и погреться. Но самое главное, здесь живут мои друзья, бездомная собачья свора. Когда зимний холод пробирает до костей, когда под тоненькое пальтишко задувает злой ветер, собаки окружают меня плотным кольцом, устраивая из своих тел подстилку и одеяло. Становится жарко и весело. Я улыбаюсь про себя, утопая в теплом мехе собачьих тел. Долго-долго смотрю на звезды, а потом засыпаю. Во сне я всегда вижу мамочку, молодую, красивую и бесконечно любимую. Мамочка кружится в красивой меховой шубе перед зеркалом и счастливо смеется. О такой шубе она мечтает давно. Рядом с ней усатый мужик. Он с умилением смотрит на мою мамочку, не обращая на меня никакого внимания. Утром, когда друзья мои верные начинают ворочаться и чесаться, я просыпаюсь, выбираюсь из теплой постели, с благодарностью обнимаю каждого пса и бреду домой, где меня не ждут, где я буду сидеть у окна и наблюдать за играми здоровых деток во дворе. Когда у мамочки закипают мозги от моих капризов, она отвозит меня в деревню к бабушке. Я люблю бабушку, она никогда не сердится на меня и не бьет. Бабушка называет меня касатиком и любит лохматить волосы на голове. От нее вкусно веет духом самодельного хлеба и топленым молоком. Обласканный бабушкой, я почему-то перестаю слюняво хныкать и раскачиваться. У бабушки небольшой дом с хлевом. В хлеву живут черная корова с белым пятнышком на лбу, толстая свинья и куры с рыжим, крикливым петушком. Клеть хлева забита сеном для коровы. Мне нравится спать на этом душистом сене, в котором попискивают и шуршат мыши. Они иногда забираются на мое стеганое одеяло, забавно чешут носики и чихают. Я смеюсь про себя, боясь испугать серых малышек. В маленькое чердачное оконце виден кусочек неба и большая яблоневая ветка со зреющими плодами. Ветер раскачивает ветку, она монотонно царапает шифер крыши, навевая сон. Ну, а во сне, как всегда, кружится в танце нарядная мамочка, в красивой меховой шубе. Как-то однажды мамочка приехала за мной в деревню. Она выглядела насупленной и недовольной. С печки мне были слышны ее раздраженные крики и плач бабушки. Мамочка требовала продать дом, а на вырученные деньги хоть немного пожить по-человечески. Я выглянул из-под занавески и с ужасом увидел перекошенное от злобы лицо мамочки, покрытое пунцовыми пятнами. Растрепанная, она надрывно вопила, что осатанела от бедности и лишений; что путевый мужик никогда не глянет на такую оборванку, как она; что молодые годы уходят; что она по горло сыта одиночеством; что она стосковалась по бабьему счастью; что она очумела от жизни с недоумком, который выносит ей мозг и отпугивает гостей. Эта гневная фраза осушила слезы бабушки. Глядя в глаза мамочки, она тихо произнесла: - Хватит лютовать! Убогость касатика на твоей совести. Сама изводила его таблетками, когда с соседом связалась. Извести не извела, а детеныша изуродовала. Это твой крест.- Мамочка побледнела, на мгновение замолчала, затем схватила со стола нож, пошла на бабушку, шипя по-змеиному, что этот отцовский дом и ее дом тоже. И она всеми правдами и неправдами получит за него деньги и заживет, как королева. Я скатился с печки, схватил дедов ремень и бросился с ним на мамочку. Хоть я и дурачок, хоть я ничего из бабушкиных слов не понял, но обижать ее никому не позволю! Бабушка добрая, она меня досыта кормит, не лупит, не выгоняет на мороз и под дождь. Не успев толком замахнуться, я увидел себя летящим по воздуху в сторону порога. Вписавшись головой в дверь, я сползаю по ней на пол, позабыв обо всем на свете. К зиме бабушка продала дом и скотину. Не успела она переехать в наш поселок, как у мамочки появилась красивая шуба и толстый мужик с усами. Мы с бабушкой сразу мужику не понравились. Бабушку он поедом ел, попрекая каждым куском, а меня крепко порол, стараясь выбить дурь из башки. Мамочка, наслаждаясь обеспеченной семейной жизнью, самоустранилась от общения с нами, не заметив в ежедневной суете бабушкиного паралича. На ноги бабуля больше не встала, она лежала бревном в темной каморке на дубовом фамильном сундуке, привезенном из деревни. Я кормил бабушку с ложечки, вытягивал из-под ее сухонького тела мокрые простыни и рассказывал ей, как умел, о любимых собаках, о своих ночевках в заброшенном подворье, о любопытных мышках на деревенском сеновале. Бабушка слушала, вытирала набегающие слезы, гладила меня по голове, что-то бормотала, запинаясь и с трудом ворочая языком. А однажды бабушка исчезла. Мамочка повезла ее на прием к врачу, а к вечеру вернулась одна. Меня охватил ужас. Я боялся спросить мамочку, где бабуля и что с ней. От страшного предчувствия тело мое скрутил судорогой очередной приступ. Я выл, как подраненный зверь, захлебываясь слюной и катаясь по дубовой крышке бабушкиного сундука. Я бился головой о стену и звал бабушку. В чувство меня привели сильные руки мужика с усами. Он выволок меня из каморки, несколько раз опоясал ремнем извивающееся тело и резким пинком в спину вышиб на улицу, бросив вслед пальтишко и шапку. Зарывшись в мягкий сугроб, я пришел в себя от холодного снежного укуса. Выполз из сугроба, отряхнулся, натянул пальтишко и побрел к сгоревшему подворью. В окружении собачьей своры, притулившись к нелепой печной трубе дома, полулежала бабушка. Увидев меня, заиндевевшая старушка проговорила внятно и четко: - Касатик мой пришел... Сподобил Господь проститься с душой ангельской…- Бабушка попыталась дотянуться рукой до моей головы, но силы покинули ее, и она закрыла глаза, с хрипом вдыхая морозный воздух. Бабушка была жива, ее просто надо было согреть. Я обложил бабулю покорными собачками и рванул обратно к дому. За пазухой, во внутреннем кармане пальто, у меня всегда лежал ключ от квартиры. От домашнего тепла бросило в жар. Лоб покрылся липким потом. Чтобы не тревожить мамочку, я не включаю свет в прихожей. Пытаюсь найти наощупь какую-нибудь одежину. Под руку попадается мамочкина шуба. Срываю с крючка вешалку с меховым чудом, тихо прикрываю дверь, и бегу назад, к замерзающей бабушке. Укутанная в шубу бабушка дышит хрипло, с бульканьем. А потом она затихает, вздрогнув всем телом. От бабушкиной дрожи красиво серебрится мех шубы. Он похож на ковыль в степи, по которому гуляет вольный ветер, пригибая непослушную траву к земле. Струйкой белого дымка вылетает из бабушкиного горла прозрачный звук выпорхнувшей на волю души. До моего сознания доходит, что я стал одинок и никого больше нет рядом. Никого, на всем белом свете. Последний островок добра ушел под воду. И я завыл, подняв голову к небу. В вопле моем звенела боль и тоска брошенного всеми десятилетнего дурачка, всласть натерпевшегося лишений в этой жизни. К детскому крику прибавился вой собачьей стаи, переполошившей просыпающийся поселок. К заброшенной усадьбе стали подтягиваться разбуженные жители. Мамочка с рассыпанными по плечам волосами, попыталась подойти к бабушке и стащить с нее шубу, ухватив за подол. Я согнул металлическую вешалку от шубы рогатиной и пошел на мамочку, целясь самодельным ухватом в жестокое сердце. Ощетинившая собачья свора предупреждающе зарычала, гневно оскалив клыки. Когда мамочка дернула край шубы посильнее, собаки в мгновение разодрали меховое диво в клочья и закрыли нас бабушкой живым щитом, не подпуская зевак. Забрать бабушкино тело мы с собаками позволили только санитарам. Когда жители поселка, а вместе с ними мамочка и усатый мужик, разбрелись по домам, я остался с собачьей охраной на утоптанной поляне, продолжая прижимать к груди самодельную защиту от родившей меня женщины. Сидя на полуразрушенном фундаменте в окружении преданной своры, я мучительно соображал, куда мне теперь податься, где притулиться? Бабуля умерла. Мать променяла меня на мужика с усами. У собак своя жизнь. А может, в деревню махнуть?А что! Я дойду, я двужильный. Буду жить на сеновале в бывшем бабушкином доме, есть корм для скотины. Корова будет смачно жевать сено, свинья смешно хрюкать, рыженький петушок хлопотать вокруг своего куриного выводка. А я буду смотреть на звезды в маленькое чердачное окно, и засыпать под шуршанье любопытных мышек в сене. Все подальше от людей... Тошно мне с ними... Автор: Зоя Иванова

Неправильная бабушка Таня - Мамочка, я не хочу к бабушке Наде ехать, - Алиса лепила из пластилина и слушала, что говорят родители. Как они устали на работе и что хотят хоть на несколько дней улететь отдыхать. Лететь с ними на самолёте Алиса сразу отказалась. - Ты что, малышка, боишься? - папа улыбнулся и обнял дочку. - Нет, просто не хочу! - Алиса не хотела признаться. Но бабушка Надя как-то говорила по телефону с какой-то тётей. Про то, как мама с папой любят летать, а это страшно. Самолёт весь трясётся и может упасть. И что её мама вечно придумывает какую-то ерунду, лучше бы на даче у неё отдыхали. У бабушки Нади Алисе всегда нравилось. Но сейчас она подумала, что бабушка будет, бояться за родителей, звонить подругам и трепать Алисе нервы! Мама так иногда говорит - не трепи мне нервы... - Что значит не поедешь к бабушке Наде? - удивился папа, - Тебе уже шесть лет, с нами ехать ты отказалась, ну ты же понимаешь, что нам надо отдохнуть? - Папа, мне уже шесть лет, я скоро в школу пойду! - Алиса снисходительно посмотрела на папу, - Ты забыл, как я тебе тогда жарила яичницу? И чай я умею заваривать, и бутерброды делать. Не пропаду, неделю как-нибудь продержусь, летите, раз вам так надо! Папа рассмеялся, а мама обняла Алису, - Доченька, и правда, ты уже такая взрослая у нас! Но я всё же тогда попрошу бабушку Таню приехать к нам, ладно? Она говорила, что может взять отгулы. Бабушку Таню Алиса немного побаивалась. Она жила на другом конце города и у неё была важная работа. Поэтому с Алисой она не умела говорить, как обычные бабушки говорят. Не привыкла наверное. И вообще бабушка Таня бывала у них не часто. Папа про неё как-то говорил маме, думая, что Алиса не слышит, - Я к твоей маме прекрасно отношусь. Тёща она отличная, не лезет в нашу жизнь и деньгами нам помогала, я добро помню! Но больше она не приспособлена ни к чему. Только и умеет что работать, не понимаю, как она вообще существует? Поэтому и замуж больше не вышла, какой же мужик такую жизнь вытерпит? Ни оладушек, ни борща, ни тебе котлеток! Да и сама тощая, одевается в костюмы, которые на ней висят. И бледная, хоть бы помадой накрасилась! - Ну ты даёшь, я думала ты и не замечаешь такое, - удивилась мама. - Ну да, я слепой! - папа смешно захихикал и они поцеловались. Алиса давно для себя решила, что обязательно выйдет замуж за такого же, как её папа! Он самый лучший! Мама и папа быстро собрали красивый красный чемодан, с которым любили летать. Дождались приезда бабушки Тани, и уехали на такси в аэропорт. А бабушка Таня и Алиса остались вдвоём. Алиса сидела и занималась любимым делом - лепила из пластилина и поглядывала на бабушку. Она опять пришла в костюме, села на диван, вздохнула и включила телевизор. Потом на Алису посмотрела, - Ты любишь лепить? - Да, очень! - Алисе стало смешно - взрослая, а не знает, что говорить! И Алиса вежливо поддержала беседу, - Бабушка, а ты взяла халат дома переодеть? - Нет, я не подумала об этом, - бабушка Таня расстроенно улыбнулась. - Ничего, у меня есть оверсайз футболка и штаны, мне на вырост купили, тебе точно подойдут, ты худая, - Алиса по-хозяйски достала их из шкафа, - Надевай! - Может лучше мамин халатик? - засомневалась бабушка. - Без спроса нельзя брать, а мамы нет. Надевай, я тебе разрешаю, смотри какая большая и новая! - Алиса щедро выложила новую цветастую футболку и широкие треники. Бабушка Таня покорно переоделась. - Ха, тебе как раз, - рассмеялась Алиса, - Ты не бойся, я буду слушаться! Мама говорила, что ты с детьми не умеешь обращаться? Ой, а как же ты маму тогда растила? - вдруг удивилась Алиса. - Ну я... работала, с мужем ведь развелась. А мне моя мама помогала, - объяснила бабушка Таня. В футболке и её трениках, которые ей были до колена, она показалась Алисе очень милой! - Твоя мама? Она сейчас уже на небе? - Алиса слепила из пластилина медведя и поставила на картон, - А мои мама с папой сейчас в самолёте летят, высоко высоко! Бабушка, а ты боишься летать на самолёте? - тихо спросила Алиса. Она за маму и папу очень переживала. - Летать? - оживилась бабушка Таня, - Конечно не боюсь, я же в командировки часто летаю. Это так здорово, раз - и уже на море. Или в каком то красивом месте например. Хочешь мы с тобой вместе как-нибудь в путешествие полетим? - Хочу! - Алиса представила, как она с такой смешной бабушкой полетит - с ней не страшно. - Кстати, бабушка, я хочу с тобой на диване спать, потому что мама улетела и мне одной страшно, - закинула удочку Алиса, и бабушка согласилась! Вечером уютно устроившись рядом с бабушкой, Алиса сначала попросила рассказать сказку. Но сказка была не очень. - Ну расскажи тогда, как ты была маленькая? - Я маленькая? - бабушка улыбнулась, - Алисочка, я забыла! - А ты на диване прыгала? А котёнка хотела? - пытала её Алиса. - На диване првгать очень хотела, но мне не разрешали, - призналась бабушка Таня, - Да и котёнка я один раз притащила с улицы, а мама его соседке отдала. Потому что у меня руки музыкальные, я на пианино играла, нельзя, царапины будут! - Бедная ты у меня, - Алиса с сонным выражением лица ей улыбнулась и погладила по щеке, - Ну не грусти, утром будем вместе на диване прыгать, ладно? А то мне тоже не разрешают! Утром Татьяна Андреевна проснулась по привычке рано. Но боялась пошевелиться - на её плече, уткнувшись носиком и свернувшись тепленьким комочком, сопела её внучка. Такое необычное чувство - её родная внучка! Она и дочку то свою Юлечку тоже редко малюсенькую видела. С мужем почти сразу развелись, он не помогал и Татьяна Андреевна на две работы устроилась. Хорошо мама ей помогала, но у мамы пенсия была крохотная. Вот и пахала Татьяна Андреевна за двоих. И теперь по привычке как заведенная всё пашет, да пашет. Чтобы коллектив не подвести, да и дома одной что делать? Когда Алисочка у Юли родилась, им свекровь сразу взялась помогать. Надежда Михайловна женщина хорошая, хозяйственная. На даче у неё огород, кусты смородины, вишня и яблони. И ещё двое внуков от дочери к ней на лето приезжают. Молодец она, у Татьяны Андреевны так бы ловко не вышло и варенья варить, и всех кормить, да привечать. Она сама даже все сказки позабыла. Ей и котёнка не завести, она допоздна на работе, или вообще в командировке. Котёнок с тоски помрет один. Алиса зашевелилась и открыла глаза, - Бабушка, ты не спишь? Ура, сегодня в сад не надо, а тогда давай немного на диване попрыгаем? Пока мамы с папой нет, а? Ты худая, мы не сломаем, смотри вот так, потихоньку! Сама не зная зачем, Татьяна Андреевна встала на диване и взяла за руку Алису. И они вместе подпрыгнули на диване, а потом ещё и ещё! Диван был упругий и это было так здорово! Алиса счастливо засмеялась и бабушка Таня тоже. Но потом аккуратно присела и слезла с дивана, - Алиса, давай больше не будем, пока диван цел? А ко мне приедешь и попрыгаем? - Давай! - Алиса в байковой пижамке, тёплая со сна, обняла Татьяну Андреевну, - Бабулечка, ты такая хорошая! На завтрак они вместе варили кашу. Алиса её не очень любит, но вместе неожиданно вкусно получилось. Потом ходили гулять в парк и вместе катались на аттракционах. И Алиса заметила, что бабушка глаза закрывала, - Ты боишься, бабушка? Не бойся, держись за меня! На обед была лапша куриная, мама им сварила. А потом они вместе делали аппликацию, им в садике задание дали. Вечером Алиса опять уснула на плече у бабушки. А Татьяне Андреевне долго не спалось. Она лежала и думала, что в её жизни не было такого простого и уютного счастья. И, наверное, уже никогда не будет. В детский сад они чуть не проспали, хорошо, что можно было позавтракать в садике. - Бабушка, ты меня пораньше заберёшь? - умоляюще смотрела Алиса. Родители её еле успевали после работы забрать. А ей так хотелось, вот Витю дед рано забирает, и Соню тоже рано бабушка забирает и они гуляют. - Конечно пораньше, а можно? - Татьяна Андреевна и сама была рада. С Алисой ей было тепло и хорошо на душе. - Ух, какая-то у тебя новая бабушка? - заметил их охранник дядя Коля. - Она не новая, она старая, она просто редко приезжает! - объяснила Алиса. - И не старая совсем, - улыбнулся дядя Коля, - Правда Мурзик? - и погладил сидящего рядом с ним кота. Бабушка Таня забрала Алису сразу после дневного сна. Внучка была счастлива! Охранник помахал им рукой. - Бабушка, а представляешь, у дяди Коли этот кот Мурзик домашний, он с ним вместе на работу ходит. Дядя Коля его не оставляет дома одного, чтобы он с тоски не помер! - весело рассказывала Алиса, держа бабушку за руку. " Надо же, прямо как я думает, только у меня нет кота, я не догадалась до такого" - думала Татьяна Андреевна. И какая-то новая радость с каждым днём всё больше и больше заполняла её сердце. - Бабуля, там у мамы на тумбочке помада лежит. Ты такая бледная, давай ты хоть помадой накрасишь губы, - предложила Алиса, когда они в очередной раз утром собирались в детский садик. Татьяна Андреевна нанесла помаду, поправила волосы и посмотрела на себя в зеркало. - Какая ты красивая, бабушка! Как королева! - восхищенно смотрела на неё внучка. У входа на территорию детского сада стоял дядя Коля. Он тоже с восхищением проводил их взглядом и подмигнул Алисе. - Бабушка, а ты ему нравишься! - шепнула ей, прощаясь, Алиса. Татьяна Андреевна смутилась от неожиданности. Но когда выходила, Николай к ней подошёл, - Вы извините, я мужчина одинокий, а вы такая обаятельная женщина! Если вы свободны, может быть мы с вами сходим вместе в кино или в кафе? - Я буду свободна через несколько дней, - растерялась от неожиданности Татьяна Андреевна, - Когда вернутся из отпуска папа и мама Алисы. А вообще я тоже не замужем! Когда Артём и Юлия вернулись домой отдохнувшие и загорелые, они просто опешили. Татьяна Андреевна с Алисой испекли песочное печенье, оказалось это Алиса бабушку научила. Дома пахло ванилью и корицей. А в вазе стоял шикарный букет цветов. - Это дядя Коля бабушке подарил, он за ней ухаживает! - объяснила удивлённым маме и папе радостная Алиса. Эта неделя с внучкой Алисой полностью изменила жизнь Татьяны Андреевны. Она наконец-то решилась уйти с работы на пенсию, потому что ... Николай Иванович сделал ей предложение! Теперь бабушка Таня живет рядом с ними, у Николая Ивановича хорошая квартира. Кот Мурзик счастлив, ему не надо больше ходить на работу с хозяином. Бабушка Таня часто забирает внучку из садика пораньше и они ходят гулять или в кино или зоопарк. И мечтают, как полетят вместе на море, если отпустят родители. А ещё иногда, когда никто не видит, Алиса с бабушкой Таней прыгают на диване. Хотя это уже им стало надоедать, ведь это уже не запретный плод. А в жизни ещё так много всего интересного! В их уютной и счастливой жизни. Автор Жизнь имеет значение

Я знаю очень многих людей, которые не переносят манную кашу. Можно даже сказать, что я знаю очень мало людей, которые её любят. Для некоторых это — прямо кошмар, первая детская травма — каша, комочки и безысходность. Мне это всегда было трудно понять, потом что манная каша — это вообще-то лучшая еда на свете. Но я думала, мало ли. Может я просто обжора, в конце-концов. Эти же люди, которые не любят манную кашу, ещё ведь рассказывают, мол, меня в детстве совершенно невозможно было накормить, нужно было одной рукой читать сказку, а другой бить в бубен, и всё это обязательно без варёного лука. Такое для меня вообще непостижимо, потому что до десяти лет я ела всё, что не приколочено, а после десяти взялась уже и за остальное. Меня за это хвалили и называли «растущий организм». Правда, что-то я смотрю уже тридцать лет, а организм всё ещё верит в лучшее. Пики роста у нас с организмом обычно наблюдаются по вечерам под хорошее кино. Ну так вот, манная каша. Манную кашу варила бабуля утром на кухне. В это время дед выходил с балкона после утреннего перекура, прямо в своей огромной табачной куртке приходил ко мне в комнату и доставал меня из постели. Я его обхватывала ногами и руками, закапывалась в эту куртку и он нёс меня в ванную умываться, а оттуда я уже сама шла на кухню. Бабуля выкладывала кашу на тарелку и в середине рисовала цветочек вареньем. Считалось, почему-то, что мне от этого будет вкуснее, хотя я и без всякой живописи отлично бы её ела. Однажды утром ей надо было срочно уехать по делам и меня завтракал папа. Он сварил кашу, положил на тарелку и сказал, ешь. А цветочек, папа, спросила я, бабуля всегда рисует цветочек. Цветочек, сказал папа, ну, давай нарисуем цветочек. Смотри, рааз, дваа, трии, получилась.. корова. Будешь кашу с коровой? Бабуля учила есть кашу «по-суворовски», собирая ложкой по самому краю, постепенно подбираясь к середине. Мне почему-то ни разу не пришло в голову спросить, кто такой Суворов, и однажды в школе я очень удивилась, узнав, что он, в общем, не только кашу ел... Младенцу Полине нельзя манную кашу, потому что сейчас вообще никому нельзя манную кашу. Потому что в ней глютен. А это очень плохо. Я не знаю, почему, но плохо. И хорошие родители, само собой, детям манную кашу не дают. И фрукты тоже не дают. Во фруктах фруктовые кислоты (это плохо), а ещё они сладкие (это вообще ужас). От этого младенцы становятся коварны и отказываются есть любую еду, кроме сладкой, обрекая семью на вечные муки. Фрукты, как вы понимаете, хорошие родители тоже детям не дают. Хорошие родители дают детям брокколи на пару без ничего. Это потрясающая еда, я пробовала. Мне кажется, от такого меню дети начинают говорить раньше всех допустимых сроков, первое слово «помогите». Я так распереживалась от всего этого, что срочно выдала младенцу Полине яблоко. Она моментально его «схомячила» и стала выглядеть очень коварно. Стало понятно, что фруктовые кислоты подействовали, и теперь она уже никогда не согласится на брокколи, и будет требовать сладкую еду. Ну ничего, чуть подрастёт, сварю ей манную кашу. И цветочек обязательно нарисую. Хотя может быть и корову, с рисованием у меня всегда было так себе. Автор текста - Людмила Ягубьянц.

Когда Ольга купила себе однокомнатную квартиру, её счастью не было предела. Это была маленькая мечта. Ремонт, хлопоты, красивые вазоны с цветами на лестничной клетке, миниатюрные картинки возле лифта. Она обожала свою квартиру, всё возле квартиры, всех людей вокруг. Она мыла полы на этаже, вытирала стены и радовалась своему маленькому уюту. Ольга очень тихая и интеллигентная, а вообще, с моей точки зрения, даже мямля, но как есть, так и есть. Неприятности начались через месяц после новоселья. В вазонах с цветами регулярно появлялся пепел и бычки от сигарет. Ольга поставила пепельницу. Пепельница исчезла, как исчезли и две гравюры возле лифта. Вазоны кто-то разбил и комки земли с цветами валялись на полу. Ольга вычислила своего соседа, испекла яблочный пирог и позвонила к нему в дверь. Сосед дверь открыл, забрал яблочный пирог и сказал, что воспитывать его не надо, потому что за свои деньги, он будет курить там, где ему хочется, а цветы его раздражают. Ольга попыталась поговорить с консьержкой. Та, по совместительству, оказалась мамой хамовитого соседа и грудью встала на защиту сына. Разговоры с другими соседями ни к чему не привели. Одним было наплевать, вторые дружили с консьержкой, третьих постоянно не было дома. Через два месяца вообще начались чудеса. Ольге звонили в двери, выключали свет в квартире, вскрывали её щитки и перекусывали провода. Ольга тихонько плакала и молча терпела, пока к ней не подошла консьержка и очень любезно предложила купить у Ольги квартиру, ведь ей здесь всё равно не комфортно, а сынок-сосед собрался жениться... Естественно, за квартиру была предложена очень низкая цена... Всё это Ольга рассказывала у меня на кухне с отрешённым взглядом, периодически всхлипывая. Работающий телевизор, как специально, в противовес происходящему, взрывался смехом - была передача памяти Аркадия Райкина. Ольга плакала - телевизор аплодировал .... Ольга смотрела в одну точку - телевизор хохотал... Райкин показывал миниатюру «... Воооот с таким ножичком...»....- Ольга очнулась и мы обе поняли, что будем делать. Ольга выставила квартиру на продажу. Консьержке объяснила, что может найдётся покупатель, который купит за нормальную цену, а не за те копейки, которые предлагали консьержка и её сын. Две недели приходили потенциальные покупатели. Но некоторые из них даже не поднимались на этаж! Консьержка, встречая их внизу, рассказывала, что дом плохой, звукоизоляции никакой, трубы, хоть и новые, но постоянно текут, с электричеством перебои, а соседи, так вообще одни алкоголики и наркоманы... Оставался последний потенциальный покупатель... В воскресенье, в девять утра, когда все жильцы были дома, дверь консьержки резко распахнулась и в маленькую комнатку ввалилась очень крупная колоритная цыганка с золотыми зубами, курящая что-то очень вонючее, без фильтра и сбрасывающая пепел на пол, на стол и на всё, что было на траектории её постоянно движущейся руки. Рядом стояла беременная цыганка помоложе и двое детей. Очень громко переговариваясь, они стали требовать, чтобы консьержка... «Пакажи, дарагая, где наша квартира, быстро, быстро, гей! Кай ёнэ, кай ёнэ, Мирэ лава нэ? Джидэ яваса. Ямэ на мэраяса И куч, ромалэ... Я Мария, она Любаша, хочешь пагадаю, гей, гей, гей, правду скажу!» Их было четверо, но шум стоял такой, как будто пришёл весь табор. Грязная одежда, грязные руки, чумазые дети. Разворачиваясь, один шустрый мальчонка опрокинул чашку с чаем на пол, туда же посыпались бумаги и журналы, второй - наступил на осколки, упал и потянул за собой матрац и простынь с кушетки. Высморкавшись в простынь, малыш начал плакать... Не обращая никакого внимания на детей, схватив очумевшую консьержку под руки, женщины поволокли её к лифту. На этаже их ждала Ольга. Забрав одного ребёнка в квартиру, второго поручили консьержке - «Эй, сматри мамаша, следи, мы пять минут Кай ёнэ, кай ёнэ, Мирэ лава нэ!» За пять минут цыганское дитё успело позвонить во все квартиры, пороситься пописать, покакать, покушать, вытащило туалетную бумагу из квартиры консьержкиного сына, порвало её на мелкие кусочки и разбросало по этажу, укусило консьержку за руку и стало выть, как сирена... Не обращая на это никакого внимания, из квартиры Ольги вышли цыганки и продолжили разговор - « Ай спасибо дарагая, сто лет жить будешь! Жених хароший будет, хочешь в таборе подберём? Цена харошая! Квартира харошая! Мы тут жить будем, Любка, как родит, жить будет. Отца из табора заберём. Детям тут нравится. Давай Любка, подпевай - Ай... Да най, да най, да най, ай... да най, да най. Живы будем. Мы не умрем, И хорошо, ромалэ, да заживем!!!....». И закружилось по этажу цыганское многолосие, цветные юбки, платки, браслеты, дети, кони, люди... Вечером Ольге опять долго звонили в дверь. Она решила не открывать, но после пяти минут непрерывного звона... На пороге стояло очень много людей - консьержка, её сын, соседи и сверху и снизу. Консьержка держала в руках торт и бутылку шампанского, за спиной сына виднелась пальма в красивом вазоне... Театр «Ромен» встретил нас пустым уютным холлом. Сегодня спектаклей не было. Директор театра Мария, очень красивая и харизматичная, но уже без золотых зубов, светилась от радости. Её внук Данко что-то рисовал в альбоме. Предложив нам кофе, она сразу заявила - «Я с Вас денег не возьму. Вашего задатка достаточно. Для нас, актёров, что важно?... Сценарий и осёл выучит. А вот импровизация... Её сейчас нет... А как хочется!!! И внучок у меня - талантище какое! Шесть лет всего, а как сыграл, как сыграл! Ай маладец! Решено - беру его в труппу... Ах какое я получила удовольствие! Мммм. Импровизация! Это прекрасно! А вам, девочки, две контрамарки на наш спектакль, хотя... самый лучший Вы уже видели. Кай ёнэ, кай ёнэ, Мирэ лава нэ... © Наталья Яремчук

РЫЖИЙ МАЛьЧИК ЛЁША Он рос в детдоме, рыжий мальчик Лёша. Лицо в веснушках и печальный взгляд... Его сюда принёс один прохожий, Нашедший свёрток много лет назад. Его дразнили старшие ребята, Могли так просто отобрать еду... Шли годы, и терпению когда-то Пришёл конец - он дал отпор "врагу". Он стал волчонком, дерзким и упрямым, С обидчиками дрался до крови... Он не познал любви и ласки мамы, Отцовской не отведал он любви... И стали называть его пропащим, Твердили все: отбился он от рук. Катился вниз он... Только вдруг однажды Его окликнул во дворе физрук: - Ого, фингал! Опять подрался, Лёха?- И вдруг его похлопал по плечу, - Ты не труслив, но ты дерёшься плохо. А хочешь, тебя драться научу? ...Дзюдо и бокс... Узнал не по наслышке, Что значит поговорка - "пот седьмой" Уже не лезли старшие мальчишки, И младших защищать он стал собой. Физрук его учил не только "драться", Учил всему, что мама не дала: Прощать, любить, и верить, и смеяться, И делать благородные дела. Бывали взлёты, были и паденья, Мужчиной становился так юнец... А в восемнадцать лет, на день рожденья Пришёл биологический отец. Побитый жизнью, плешь на всю макушку, В фуфайке рваной, и давно не брит... - Ох, как ты вырос, дорогой сынишка! С тобой одна семья мы,- говорит. Отец ждал чуда... Чудо не свершилось, Осталась непожатая рука... - Ты мне чужой (в груди же сердце билось!) Отцом всегда считал я физрука. ...Пошёл отец, сутулясь и хромая, И Лёша его взлядом провожал, Вдруг крикнул вслед: - А мама хоть живая? Отец в ответ плечами лишь пожал... Забыть! Забыть! Порвать бы с прошлым нитки, Жить без проблем, спокойно, не спеша... Но сердце не готово к новой пытке, И на кусочки порвана душа... Но всё прошло, зарубцевались раны... Родителей простил ли до конца? Ведь дочь растёт, красавица, вся в маму, И рыженький сыночек - весь в отца...

Курица. ­"Здравствуйте!" ­– в бутик вошла женщина, лет сорока на вид: неброский макияж, простая одежда, в руке обычный китайский телефон. Лена и Даша переглянулись: может дверью ошиблась?Не знает, что это брендовый бутик, где даже самый дешевый аксессуар стоит около четырехсот долларов. ­"Мне нужна сумочка-саквояж, ­– сказала женщина. – Что-нибудь в серых или коричневых тонах". "Сейчас посмотрим", – ответила Даша и ушла в подсобку. Через пару минут она вернулась, держа в руках две сумочки. "Вот смотрите", – Даша положила их на витрину. Женщина стала разглядывать по очереди каждую из сумок, скурпулезно проверяя швы и внутреннюю отделку. "Все равно ничего не купит, – шепотом сказала Даше напарница Лена. – Ей не по карману. Эта клуша зря только наше время тратит". "Я Вас прекрасно слышу, – женщина пристально посмотрела на Лену. – Вы правы, я вряд ли у вас что-то куплю, с таким-то отношением к клиенту. Будьте добры, позовите пожалуйста Максима Михайловича". Лена побледнела. "Хоррр-ошо", – только и смогла она произнести, заикаясь от волнения. Максим Михайлович, менеджер бутика, не заставил себя долго ждать. Увидев женщину, он расплылся в улыбке: "Светлана Юрьевна, добрый день! Рад Вас видеть. Чай, кофе?" "Нет, спасибо. Я вот решила к вам зайти, а то ваш филиал на Арбате закрыт в связи с реставрацией. Хотела сумочку выбрать подруге в подарок, а оказывается я тут бесценное время вашего сотрудника занимаю, – кивнула она в сторону Лены. – Максим Михайлович, может Вы мне поможете выбрать?" Максим Михайлович озадаченно посмотрел на Лену. Та стояла в оцепенении, не зная, что и сказать. "Конечно! С удовольствием Вам помогу ", – улыбнулся он во все свои тридцать два зуба. Через полчаса подарок был выбран, упакован и довольная женщина вышла из бутика. "Ну и что здесь произошло?" – улыбка Максима Михайловича мгновенно сползла с лица, как только захлопнулась дверь за Светланой Юрьевной. Лена краснея и извиняясь пересказала все как было. "Ты что наделала, курица?! Ты хоть знаешь кто это?" – негодовал Максим Михайлович. Лена опустила глаза в пол и молчала. "Это Светлана Юрьевна, инвестор наших бутиков". "Я думала она обычная женщина, каких пол Москвы ходит. Одета она была не как инвестор, откуда же мне было знать!" – с досадой выпалила Лена. "У нее знаешь сколько денег? Ей не надо никого впечатлять, она нас всех тут с потрохами купить может! Теперь придется извиняться перед ней за твое поведение. А знаешь что, Петрова? Лишу тебя в этом месяце премии, чтоб в следующий раз знала как клиентов обслуживать, а не смотреть на их внешний вид!"– Максим Михайлович погрозил Лене указательным пальцем и ушел, громко хлопнув дверью. "Козел", – прошептала Лена. "Да уж, никогда бы не подумала, что она инвестор. И дествительно, кого ей впечатлять, когда денег куры не клюют? Нас с тобой?" – Даша громко захохотала и пошла закрывать кассу, а Лена стояла в полной растерянности и не могла поверить, что в этом месяце не светит ей премия и теперь на последнюю модель айфона ей придется копить еще дольше... Из сети