Юмор Gif 👑✔️

— Вон отсюда, деревенщина. На моем юбилее в элитном ресторане таким нищебродам делать нечего — свекровь выставила моих родителей за дверь — Это что за колхозники припёрлись? — Валентина Сергеевна окинула взглядом моих родителей, как будто увидела тараканов в своей тарелке с устрицами. — Охрана! Немедленно выведите этих... людей из зала. На моём юбилее в "Метрополе" подобной публике не место! Мама побелела, схватилась за папину руку. Отец молча сжал челюсти — я знала этот взгляд. Так он смотрел, когда соседский алкаш Витька пытался отобрать у меня велосипед в детстве. — Валентина Сергеевна, это мои родители, — я поднялась из-за стола, чувствуя, как дрожат колени. — Я их пригласила. — Вот и выпроводи обратно в их... как там называется? Козловка? Мухосранск? — свекровь брезгливо поморщилась. — Посмотри на них! Отец твой в пиджаке с барахолки, а мать... Господи, это что, платье с китайского рынка за триста рублей? Пятнадцать лет назад я приехала в Москву из маленького городка с одним чемоданом и огромными мечтами. Родители продали корову Зорьку — нашу кормилицу, чтобы оплатить первый год общежития. Мама плакала, провожая на вокзале, совала в карман последние пятьсот рублей "на всякий случай". Папа молчал, только крепко обнял и прошептал: "Учись, доченька. Мы в тебя верим." Я училась как проклятая. Днём — университет, вечером — подработки. Официантка, промоутер, курьер — что угодно, лишь бы не просить денег у родителей. Знала — дома каждая копейка на счету. Мама работала санитаркой в больнице за пятнадцать тысяч, папа — слесарем на заводе, который то работал, то простаивал. А потом появился Игорь. Красивый, уверенный, из хорошей семьи. Влюбилась как дура — с первого взгляда. Он ухаживал красиво: рестораны, цветы, подарки. Когда сделал предложение, я была на седьмом небе от счастья. — Только давай без этой деревенской свадьбы, — сказал он тогда. — Моя мама организует всё в лучшем виде. А твоих... ну, потом как-нибудь познакомимся. "Потом" растянулось на три года. Валентина Сергеевна устроила пышное торжество на свой шестидесятилетний юбилей. Двести гостей, ресторан с мишленовской звездой, живая музыка. Я умоляла Игоря разрешить пригласить родителей. — Ну хоть на этот раз, — просила я. — Они так хотят побывать на семейном празднике. Мама уже платье купила... — Ладно, — нехотя согласился муж. — Но предупреди их — никаких деревенских приколов. Пусть сидят тихо и не позорят нас. Родители приехали на автобусе — четырнадцать часов в пути. Я хотела встретить их на вокзале, но Валентина Сергеевна устроила истерику: "Как это — бросить подготовку к моему юбилею ради каких-то гостей?" ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

«Ты транжира, плати за себя сама!» — заявил муж и стал ужинать у мамы. Через месяц он просил в долг на проезд, а я молча сменила замки — Ты слишком много ешь, Лена. В смысле, тратишь на еду. Я посчитал. Павел бросил на кухонный стол блокнот. Листы были исписаны мелким, убористым почерком его матери — Антонины Сергеевны. Елена узнала этот почерк сразу: острые, колючие буквы, похожие на рыболовные крючки. Елена отложила губку для посуды. Вода продолжала шуметь, но женщина ее не слышала. — В каком смысле «много»? — переспросила она, вытирая руки полотенцем. — Мы покупаем продукты на двоих. Ты любишь мясо, я беру мясо. Ты любишь копченую колбасу, я беру колбасу. — Вот! — Павел ткнул пальцем в страницу. — Колбаса. Сыр с плесенью. Йогурты эти твои питьевые. Мама говорит, что в нормальных семьях бюджет расходуется рационально. А ты транжира. Он выпрямился, расправил плечи, явно копируя интонацию матери. — Короче, Лена. Мы переходим на раздельный бюджет. Европейская модель. Елена присела на табурет. Этот разговор назревал давно. Свекровь, живущая в соседнем доме, последние полгода вела активную подрывную деятельность. То чек в мусорном ведре найдет и ахнет, то увидит новые туфли Елены и схватится за сердце. — И как ты это видишь? — спросила Елена спокойно. — Элементарно. Коммуналку — пополам. Бытовую химию — каждый себе. Продукты… — он запнулся, но быстро набрал воздуха в грудь. — Продукты каждый покупает сам. Я договорился с мамой. Я буду ужинать у нее. Ей не сложно, она все равно готовит. А ты питайся как хочешь. Хоть устрицами, но на свои. — То есть, ты будешь есть у мамы, чтобы не тратиться на общий стол? — Я буду есть у мамы, чтобы экономить семейный бюджет! — поправил он. — А сэкономленное будем откладывать. На машину мне… нам. — Хорошо, — кивнула Елена. Павел моргнул. Он ждал криков, слез, упреков. Он подготовил целую речь про феминизм и равноправие. — Ты согласна? ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

Жена (41 год) просила - отпусти в Турцию, так устала". Вернулась - светится. Через 3 дня её подруга прислала фото. Я подал на развод Мне сорок шесть лет. Женат восемнадцать лет. Жена Ольга, сорок один год. Двое детей — мальчик пятнадцать лет, девочка двенадцать. Обычная семья. Работа, быт, дети, редкие походы в кино. Три месяца назад Ольга начала канючить: — Игорь, ну пусти меня хоть раз отдохнуть нормально. Я так устала. Восемнадцать лет дети, работа, готовка. Хочу на море. Неделю. С Катей. Просто пляж и море. Катя — её подруга. Тоже замужем, двое детей. Адекватная женщина, думал я. Месяц она меня уговаривала. Каждый вечер: — Ну Игорь, ну пожалуйста. Я правда устала. Я сдался: — Хорошо. Но чтоб без клубов, без мужиков. Просто пляж. Она обрадовалась, обняла: — Спасибо, родной! Я быстро, неделю и вернусь. Я купил ей путёвку в Турцию. Она уехала. Когда она вернулась — и я заметил перемену Неделю я сидел с детьми. Готовил, убирал, водил на кружки. Уставал, но справлялся. Ольга вернулась в воскресенье вечером. Зашла в квартиру — и я не узнал её. Загорелая, сияющая, глаза блестят. Улыбается, обнимает детей, целует меня. — Как отдохнула? — спросил я. — Офигенно! Так давно не расслаблялась! Спасибо, что отпустил! Вечером она была необычно ласковой. Говорила комплименты, шутила, смеялась. Я подумал: отдохнула, соскучилась, хорошо. Но через два дня заметил странность. Катя перестала приходить к нам в гости. Раньше каждые выходные была у нас, пили чай, болтали. А тут — тишина. Я спросил Ольгу: — Катя чего не приходит? Вы же неразлучные были. Ольга пожала плечами: — Не знаю. Наверное, занята. Или обиделась на что-то. Я не стал копать. Подумал: женские дела, разберутся. Когда пришли фото — и мир рухнул Через три дня после её возвращения мне пришло сообщение от Кати. Я удивился — мы с ней никогда напрямую не переписывались. Открыл. Увидел текст: "Игорь, прости, что вмешиваюсь. Но ты должен знать правду. Вот как твоя жена 'отдыхала'. Я пыталась её остановить, но она не слушала. Не хочу быть виноватой в обмане." Ниже — пятнадцать фотографий. Я начал листать. Первое фото — Ольга на пляже с каким-то мужиком. Обнимаются. Второе — они в баре, он целует её в шею. Третье — она смеётся, он держит её за талию. Четвёртое — они танцуют в клубе. Я листал дальше. С каждым фото становилось хуже. На десятом фото они целуются. На двенадцатом — стоят у гостинице, держась за руки. Руки задрожали. Телефон чуть не выскользнул. Я сидел на кухне и смотрел в экран. Не верил. Не хотел верить. Но это была она. Моя жена. С которой я прожил восемнадцать лет. Когда я спросил — и она всё отрицала Ольга была в спальне. Смотрела сериал. Я зашёл, сел рядом: — Оль, кто этот мужик на фото? Она вздрогнула, побледнела: ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

Письмо из прошлого Моя дочь исчезла из детского сада в возрасте 4 лет — 21 год спустя, в её день рождения, я получила письмо, которое начиналось словами: «Дорогая мама». На протяжении 21 года я хранила комнату моей дочери в идеальном порядке. Лавандовые стены. Светящиеся в темноте звезды на потолке. Крошечные кроссовки у двери. В воздухе всё еще слабо пахнет её клубничным шампунем. Кате было четыре года, когда она бесследно исчезла с площадки детского сада. Это заняло десять минут. Всего десять минут. В одну минуту она стояла в очереди за соком. В следующую — её уже не было. Её розовый рюкзачок нашли у горки. Её любимая красная варежка лежала в траве. В те времена камер не было. Не было свидетелей, видевших хоть что-то полезное. Только воспитательница, которая клялась, что отвернулась «буквально на секунду». Три месяца спустя мой муж Федор потерял сознание прямо у нас на кухне. Врачи назвали это стрессовой кардиомиопатией. Синдром разбитого сердца. Именно он отвозил её в сад тем утром. Он так и не смог простить себя. За один сезон я потеряла и ребенка, и спутника жизни. В прошлый четверг Кате должно было исполниться двадцать пять лет. Каждый год я покупаю пирожное. Зажигаю одну свечу. Сажусь в кресло-качалку в её комнате и шепчу: «Вернись домой». Это жалко, я знаю. Но тут пришла почта. Простой белый конверт. Без обратного адреса. Без марки — только мое имя, написанное почерком, который я не узнала. Внутри была фотография. Молодая женщина стоит на фоне кирпичного здания. Она выглядела точь-в-точь как я в этом возрасте. Но глаза у неё были Федора. На обороте фото было письмо. Мое сердце замерло. Оно начиналось так: «Дорогая мама, ты ДАЖЕ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ, что на самом деле произошло в тот день. Человек, который забрал меня у тебя, НИКОГДА не был чужим...» ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

— Надоело спать с дедом — Она унижала мужа на встрече выпускников, не зная, что он перекрыл счета «Кошелёк на ножках». Эти три слова Григорий услышал совершенно случайно — и за один вечер они перевернули всю его жизнь. Но обо всём по порядку. Григорий Иванович, которого по старой привычке все называли просто Гришей, стоял перед зеркалом и внимательно разглядывал своё отражение. Обычный костюм, немного свободный в плечах, свежая рубашка, аккуратная причёска. Всё, как всегда: просто, опрятно, без показной роскоши. Ему было пятьдесят два, и он давно перестал кому-либо что-то доказывать. Бизнес — небольшая строительная фирма — работал стабильно, дом был давно достроен, а здоровье позволяло даже по выходным погонять мяч с друзьями. — Гриш, ну ты опять вырядился, как на траур! — требовательно и звонко донёсся голос жены из гардеробной. Алина эффектно вышла в коридор, и Григорий невольно прищурился. На ней было нечто ослепительно блестящее, обтягивающее и, на его взгляд, совершенно неуместное для встречи выпускников обычной школы в простом ресторане «Вечерний звон». — Алин, это всего лишь ужин с одноклассниками. Не церемония вручения премий, — спокойно заметил он, стараясь не вызвать скандал. — Люди там простые будут. Валерка — сварщик, Ленка — в библиотеке работает. Может, выберешь что-нибудь попроще? Алина фыркнула, поправляя тяжёлые серьги, которые, казалось, тянули её уши вниз. — Вот именно! Пусть посмотрят, как живут нормальные люди. А не ходят в застиранных кофточках. Я — твоё лицо, Гриша. Ты должен мной гордиться, а не прятать. — Я и не прячу, — устало вздохнул он. — Просто прошу… давай сегодня без представлений. Не надо никого поучать, не надо рассказывать про Эмираты и стоимость твоего маникюра. Пожалуйста. Это мои друзья детства, мне хочется просто пообщаться, вспомнить прошлое. — Ой, хватит! — отмахнулась она, надув губы. — «Не говори, не делай». Я что, по-твоему, глупая или немая? Я, между прочим, умею создавать настроение. Григорий снова промолчал. Неприятное предчувствие, кольнувшее где-то внутри, только усилилось. Алина была младше его на двенадцать лет — яркая, шумная, жаждущая внимания и впечатлений. Когда они познакомились три года назад, её энергия казалась ему спасением после долгих лет одиночества. Первая жена умерла после болезни, и пять лет Григорий жил один, не веря, что сможет снова открыть сердце. Алина ворвалась в его жизнь стремительно, как вихрь, — и он не устоял. Теперь же воздуха рядом с ней становилось всё меньше, а шума — всё больше. В ресторане уже стоял гул, словно в улье. Сдвинутые столы, знакомые, но постаревшие лица, громкие приветствия и смех. — Гришка! Живой! — тут же подскочил к нему Пашка Соловьёв — располневший, с залысинами, но всё с теми же весёлыми глазами. ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

Придя с мужем на встречу выпускников, Уля заметила, что подруга ведёт себя странно... А притворившись, что не видит... Когда в ресторане зажглись люстры и заиграл «Школьный вальс», Уля успела заметить, как Лиза — её когда-то самая близкая подруга — легко, словно между делом, коснулась рукава Игоря и чуть дольше обычного задержала на нём взгляд. В этот момент Уля осознала сразу две вещи: во-первых, Лиза ведёт себя уже не так, как прежде, а во-вторых, сцена в зале с белоснежными скатертями никому не нужна. Уля улыбнулась, крепче взяла мужа под руку и… сделала вид, что ничего не произошло. Иногда, чтобы понять человека, нужно на мгновение закрыть глаза — и распахнуть сердце. Уле тридцать шесть. Она из тех женщин, что не любят громких фраз и резких движений. В её доме всегда стоит лёгкий аромат сладковатого бисквита: по выходным Уля печёт, чтобы потом идти с гостинцами к маме. Мама живёт через пару кварталов, здоровье подводит, зато язык острый — «как огуречный рассол», шутит Игорь. С Игорем они вместе уже двенадцать лет. Он — слесарь на СТО, руки постоянно в мазуте и мелких порезах, но взгляд — тёплый и честный. У них растёт сын Витя, второклассник, курносый и неугомонный. Квартира — в старом кирпичном доме, кухня небольшая, зато с большим окном. По вечерам они собираются втроём: Уля шинкует салат, Игорь рассказывает, как «на Фольксе» заклинило тормоза, Витя рисует космонавтов. Жизнь простая, но ясная. На встречу выпускников Уля идти не хотела. Не потому, что боялась увидеть себя на фоне чужих достижений — просто все эти «как ты, где ты, а помнишь?» навевали тихую усталость. Но классная руководительница, Маргарита Александровна, позвонила лично: «Дети мои, десять лет после выпуска — это дата. Приходите, не обижайте старушку». Старушкой учительницу назвать не поворачивался язык, и Уля согласилась. Игорь сказал: «Пойдём вместе. Мне нравится, как ты выглядишь в красном». Уля достала из шкафа своё единственное «выходное» платье — неброское, но удачное: сидит идеально, подчёркивает плечи и талию. Волосы собрала в тугой пучок, надела аккуратные серьги. Игорь выглядел по-праздничному трогательно: рубашка в мелкую клетку и те самые «парадные» кроссовки, которые он бережёт уже третий год. Ресторан арендовали на вечер. Белые скатерти, прозрачные вазочки с ромашками, по углам — фотографии: школьные линейки, последний звонок, олимпиада по литературе. За столами смеялись, показывали в телефонах детей и домашних животных. Кто-то заметно похудел, кто-то — наоборот. Уля поздоровалась с Маргаритой Александровной, обнялась с одноклассниками и вдруг увидела её — Лизу. Лиза всегда была красивой, но не той глянцевой красотой, что появляется к выпускным, — живой, упрямой. В школе она умела быстро сходиться с людьми и так же быстро ссориться, пела в хоре и вечно опаздывала. На встречу Лиза пришла одна, в облегающем изумрудном платье, с распущенными волосами и яркой помадой. Уля махнула ей рукой. Лиза улыбнулась — тепло, но как-то отстранённо, будто глядя сквозь. Подошла, обняла Улю, а затем — Игоря. Обняла чуть дольше, чем принято. От Лизы тянуло дорогим парфюмом и тревожным настроением. — Улька, — сказала она, — ты совсем не изменилась. Даже стала лучше. А Игорь… какой мужчина! — и посмотрела на него слишком открыто. Уля усмехнулась про себя: ну и что? Такое бывает. Люди делают комплименты чужим мужьям — из вежливости, из одиночества, из привычки сравнивать. Но потом начались мелочи, которые и ранят сильнее всего — не ударом, а уколом. Лиза то попросит Игоря подвинуть ей стул, и ладонь задержится на его запястье, то наклонится слишком близко и прошепчет: «Помнишь, как мы в хоре пели?» — хотя пели они с Улей, а не с Игорем. И ещё — взгляд. Не на Улю, а сквозь неё. ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

Миллиардер тайно проследил за своей преданной горничной… и то, что он увидел ночью, потрясло его до глубины души. Деньги меняют людей. Они заставляют сомневаться, искать скрытый смысл в каждом взгляде и не верить никому до конца. Маркус Торнтон знал это лучше других. Он построил своё состояние с нуля, и к 58 годам недоверие стало его инстинктом. Он замечал всё. Особенно изменения в женщине, которая уже семь лет убирала его пентхаус. Елена Родригес была почти невидимой. Она приходила ровно в шесть утра, бесшумно выполняла свою работу и исчезала к двум часам дня. Без разговоров, без жалоб, без лишних эмоций. Именно так Маркус и предпочитал. Но в последнее время что-то изменилось. Под её глазами появились тёмные круги. Она заметно похудела. Иногда она отвечала на звонки шёпотом, прячась в углу, и её руки дрожали. А однажды он увидел то, чего не видел никогда. Она сидела на его кухне и плакала. Беззвучно. Без истерики. Просто сломленно. Через минуту она вытерла слёзы, поднялась и продолжила работать, будто ничего не случилось. Это было неправильно. Маркус не мог это игнорировать. В тот вечер он решил узнать правду. Он следовал за ней на расстоянии, наблюдая, как она едет на автобусе через всё более бедные районы города. Она пересела один раз, потом второй. Затем вышла и пошла пешком по тёмной улице, где больше было разбитых фонарей, чем работающих. Вскоре она остановилась возле старого здания. Медицинский центр Святой Екатерины. Маркус припарковался неподалёку и пошёл за ней. Она вошла внутрь и направилась к лифту. Он подождал немного и спросил у охранника: — На какой этаж она поднялась? — Детская реанимация. Пятый этаж. Это слово ударило его мгновенно. Ребёнок. Он поднялся по лестнице и остановился у стеклянной перегородки. И замер. Елена стояла на коленях рядом с больничной кроватью. Она была всё ещё в рабочей форме, даже не переоделась. Её руки дрожали, а губы тихо шептали молитву. В кровати лежал мальчик. Худой. Бледный. Подключённый к аппаратам. Рядом с ним лежал старый плюшевый медведь — явно любимый, потрёпанный временем. Монитор сердца тихо пищал в тишине. Но больше всего Маркуса потрясло другое. Мальчик не был похож на неё. Светлая кожа. Светлые волосы. Совсем другой. И всё же она смотрела на него так, как может смотреть только мать. Маркус стоял неподвижно, пытаясь понять то, что не укладывалось в его логике. Почему эта женщина, которая каждое утро спокойно убирает его дом, стоит здесь и молится, будто её мир рушится? Что за связь между ними? И какую тайну она скрывала все эти годы? ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ 

Ушёл в тайгу сбежать от себя — а нашёл там то, чего даже не искал. Судьба — та ещё шутница. Такие повороты даже сценаристы не пишут. ㅤㅤㅤ Сентябрь 1963 года выдался на редкость сухим и знойным для северных предгорий Урала. Охотник-промысловик Денис Захарович Ветров, человек, чья борода уже тронулась благородной сединой, пробирался сквозь вековой ельник, где даже в полдень царил сумрачный полумрак. За его плечами висел потрёпанный рюкзак, набитый шкурками соболя, а в руках — старенькая, но верная двустволка, доставшаяся от отца, погибшего на фронте под Ржевом. Денис знал эти леса как собственное сердце. Двадцать три года он ходил по одним и тем же тропам, знал каждую расщелину, каждый родник, каждое медвежье логово в радиусе ста километров. Но в этот раз нелёгкая толкнула его срезать путь через хребет, который местные звали Громовым — по слухам, там в старые времена часто били молнии, да и ходить туда остерегались даже самые отчаянные старатели. — Чёрт бы побрал эту жару, — проворчал Денис, вытирая пот со лба. Комары вились назойливым роем, отбиться от них не помогала ни махорка, ни медвежья желчь. Он уже хотел развернуться и пойти привычной дорогой, как вдруг нога заскользила по мшистому валуну. Удержав равновесие, охотник поднял голову и замер. Перед ним, в ложбине между двумя пологими сопками, стояла изба. Не какая-нибудь ветхая охотничья лачуга, а добротный пятистенок с резными наличниками, с высокой крышей, крытой тёсом. Рядом — огород, на котором ещё зеленела ботва картофеля и тянулись к небу стебли подсолнухов. На верёвках, натянутых между берёзами, колыхалось домотканое бельё — простыни, полотенца с вышитыми петухами, детские рубашонки. — Не может быть, — прошептал Денис. — Ближайшая деревня — в восьмидесяти верстах. Здесь не должно быть ничего. Он достал из кармана засаленный блокнот, сверился с картой. По всем приметам, здесь — глухомань, болота, да такие, что и лоси тонут. Но карта врала. Или кто-то очень хотел, чтобы это место не находили. Денис постоял с минуту, прислушиваясь. Тишина стояла звенящая — только ветер шелестел в кронах, да где-то далеко стучал дятел. Ни лая собак, ни мычания коровы, ни детских голосов. Странно для обжитого подворья. Осторожно, держа ружьё наготове, охотник двинулся к избе. Трава вокруг была примята — ходили здесь недавно. На крыльце стояло ведро с морошкой, пахло сладко и терпко. Он постучал костяшками пальцев в дверь. Никто не ответил. Постучал сильнее — и тут дверь приоткрылась сантиметров на пять. В щели блеснул чей-то испуганный глаз. — Открывай, добрые люди. Я свой, охотник. Не обижу. Помолчали. Потом послышался шёпот, и дверь распахнулась. На пороге стояли пять женщин. Вернее, две пожилые и три молодые, но все они выглядели так, словно не видели чужого человека долгие годы. В их одежде — длинные сарафаны, платки, завязанные особым узлом — чувствовалась какая-то древность, будто они вышли из книги про стрельцов и боярынь. Самой старшей, сухопарой и с пронзительными серыми глазами, было на вид под пятьдесят. Рядом с ней — женщина пониже, круглолицая, с мягким взглядом. А позади, робко выглядывая из-за плеч, стояли три девушки — румяные, светловолосые, с длинными косами, какие сейчас уже и не встретишь нигде. — Мир вам, — сказала старшая голосом, похожим на скрип старой сосны. — Ты откуда, путник? — Денис Ветров я. Промысловик. Из деревни Верхняя Заимка, это за хребтом, три дня ходу. Заблудился, почитай. Женщины переглянулись. Та, что круглолицая, кивнула чуть заметно. — Заходи. Только ружьё оставь на крыльце. У нас греха ради оружия не держат. Денис хмыкнул, но подчинился. Двустволку прислонил к перилам, рюкзак снял и зашёл. Внутри изба оказалась просторной, чисто выскобленной. В красном углу — иконы в серебряных окладах, лампада теплится. Пахло воском, сушёными травами, кислым хлебом и чем-то ещё неуловимо родным, детским. Вдоль стен — лавки, на потолке — балки, закопчённые временем. Посредине — стол, накрытый льняной скатертью, на нём — глиняные миски, деревянные ложки. — Садись, Денис Захарович, — старшая указала на лавку. — Меня зовут Маремьяна Ильинична. Это — сестра моя, Ксения Ильинична. А это девки наши — Пелагея, Ульяна да Марфа. Девушки, опустив глаза, присели в низком поклоне. Пелагея — высокая, стройная, с печальным взглядом. Ульяна — чуть пониже, с веснушками по всему лицу и любопытными глазами. Марфа — самая младшая, лет восемнадцати, круглолицая и румяная, как печёное яблоко. — Кормить тебя будем, — сказала Ксения и засуетилась у печи. Ужин был скромным, но сытным: щи из кислой капусты, пареная репа, ржаные лепёшки с брусникой, и взвар из сушёных ягод. Денис ел молча, чувствуя на себе изучающие взгляды. Женщины почти не прикасались к еде, только подливали ему да подкладывали. — Ты, поди, удивлён, — начала Маремьяна, когда охотник насытился и отодвинул миску. — Что мы тут одни, без мужиков, в глухомани такой. — Удивлён, — признался Денис. — Уж больно место гиблое. Как вы тут зимуете? — А так и зимуем. Дров на зиму вон сколько надо — сами валим, сами пилим. Огород копаем, скотину держим. Корова есть, козы, куры. Грибы, ягоды, орехи. Рыбу в озере ловим. Человек, если захочет жить, везде проживёт. — Но без мужской руки тяжело. И опасно. В лесу волки, медведи. А лихие люди — они ещё страшнее. Женщины снова переглянулись. Маремьяна вздохнула глубоко, перекрестилась на иконы и начала рассказывать. Оказалось, они были из общины «бегунов» — староверов самого строгого толка, которые ещё при царе Николае ушли от мира, чтобы не принимать никоновы новшества. Их деды и прадеды обосновались здесь ещё в 1840-х годах, построили скит, молельный дом, кельи. Жили тихо, молились, растили детей. Ни с кем не знались, в город не ездили, подати не платили. — А потом пришла советская власть, — голос Маремьяны задрожал. — Сначала в тридцатых годах нагрянули, забрали всё золото, что от предков оставалось, иконы старинные порубили на дрова. Потом в сорок первом всех мужиков на фронт забрали — из нашей общины двенадцать душ ушло, вернулся только один, да и тот без ноги. А в пятьдесят пятом — нагрянули опять. Уже не милиция, а какие-то люди в штатском. Отца нашего, братьев — всех забрали. Сказали — за антисоветскую агитацию. Куда увезли — не знаем. С тех пор ни слуху ни духу. — А старики? — спросил Денис. — Старики не выдержали. Дедушка наш, наставник, через месяц после того обычая помер. Бабушка Настасья — следом. Остались мы пятеро. Маремьяна с Ксенией — они вдовы, у них мужья в лагерях сгинули. И девки сироты — у них отцов забрали, матери от чахотки померли. Три года мы так. И сил уже нет. И надежды нет. Денис молчал. Он знал, что в этих лесах прячутся разные люди — и бывшие уголовники, и ссыльные, и раскулаченные. Но чтобы целая община староверов — такого он не встречал. — Девкам замуж пора, — добавила Ксения негромко. — А женихов нет. Да и не приедет сюда никто. Мы здесь как в могиле. Ночью Дениса уложили на полати, устланные душистым сеном. Долго не мог уснуть — ворочался, думал. Что-то было не так в этом рассказе. Какая-то недоговорённость, какая-то тайна, которую женщины прятали за печальными взглядами. Он уже начал проваливаться в сон, когда услышал шёпот. Голоса доносились из-за перегородки — Маремьяна с Ксенией о чём-то спорили. — Не надо, — шептала Ксения. — Грех это. И мужик он чужой. — А что нам делать? — отвечала Маремьяна. — Девки вон глядят на него, как на образ. И он не старый, крепкий. Одинокий, видать. Третьего дня я в снах видела — придёт человек, спасёт род наш. Не иначе как Бог послал. — А может, он из этих… из органов? — Нет. Не похож. Охотник настоящий, по всему видать. Денис затаил дыхание. О чём они говорят? Какой такой «спасёт род»? Утром, когда он собрался уходить, Маремьяна остановила его на пороге. — Денис Захарович, постой. Есть у нас к тебе разговор серьёзный. Он повернулся, прищурился. Солнце уже поднялось, позолотило верхушки кедров. — Слушаю. — Ты один живёшь? Семья есть? — Нет семьи. Разведён я. Детей нет. — А почему развелися, если не секрет? Денис помрачнел. Этот вопрос саднил в душе уже десять лет. — Жена ушла. Сказала, что я никчёмный. Что детей не могу. Врачи сказали — бесплодие. Хотя она потом от другого родила, так что, видно, не во мне дело было. Да только осадок остался. Поверил я тогда, что я бракованный. В тайгу и ушёл. С тех пор один. Маремьяна и Ксения переглянулись. В их глазах вспыхнуло что-то — надежда? радость? Денис не понял. — А если бы мы тебе сказали, что ты не бракованный? — тихо спросила Ксения. — Что всё это — враки? — С чего бы вам знать? Читать продолжение

«Ты пожалеешь, тетка!» — кричал мажор на заправке. В отделении его отец-олигарх побледнел, узнав что я — полковник Я не спала третьи сутки. Глаза жгло так, словно туда насыпали песка, а тело напоминало натянутую струну, которая вот-вот лопнет. Уход отца из жизни высосал все соки. Осталась только злая, вибрирующая пустота и желание добраться до кровати. Дворники скрипели по стеклу, размазывая грязную жижу. Ноябрьская трасса — то еще удовольствие. Когда загорелась лампочка бензобака, я свернула на первую попавшуюся заправку. Единственное желание — залить полный бак, взять черный кофе и проехать оставшиеся двести километров. Подъезжая к колонке, я увидела, как поперек разметки встает огромный, сияющий хромом «Гелендваген». Он перекрыл выезд сразу от двух колонок. Водитель не спешил. Дверь открылась, и на асфальт вывалилась компания. Четверо. Молодые, шумные, в расстегнутых куртках, несмотря на пронизывающий ветер. Я заглушила мотор. Вышла. Холод сразу забрался под свитер. — Молодые люди, — мой голос прозвучал глухо, как из бочки. — Машину переставьте. Вы выезд перекрыли. Они обернулись. Тот, что был за рулем — высокий, с модной стрижкой и бешеными глазами человека, который давно не слышал слово «нет», — ухмыльнулся. — А мы не спешим, мать. Подождешь. В его руках была банка энергетика, но по запаху, который долетел до меня даже за три метра, было ясно: энергетик там не главный компонент. Внутри были крепкие напитки. Они были «навеселе». Сильно. ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ