1941 г.

Её называли фрау в учительской, а через четыре года вся деревня кланялась ей в ноги… История одной немецкой девушки, которую Сибирь научила не только выживать.
Холодная осень 1941 года навсегда врезалась в память Линды Райс ледяной зазубренной границей, отделившей все, что было «до», от пугающей неизвестности «после». Но чтобы понять всю глубину этого падения, нужно было знать высоту, с которой она рухнула. Ее семья, Райсы, была столпом и опорой поволжского села еще со времен императора Александра III. Прадед, искусный лекарь, славился на всю округу, к нему съезжались за советом и помощью из губернского города. Дед, человек практичный и твердый стоящий на земле, выбрал путь хлебороба, создав крепкое, уважаемое хозяйство. Когда по стране прокатилась буря революции, он без колебаний отдал на нужды восставших семь своих лучших коней и снабжал провизией отряд, куда ушел его сын, Александр, отец Линды.
Александр Райс горел новыми идеями, он с энтузиазмом передал свой просторный дом революционному комитету, а сам с женой и двумя дочерьми перебрался в добротный дом покойной свекрови. Его энергия, преданность делу были известны всем, его фамилия не сходила с уст. Но однажды он не вернулся из города. Предатели, свои же, земляки, узнав о его симпатиях, лишили его жизни. В селе никому и в голову не приходило усомниться в преданности семьи Райс Советской власти, тем более, что старшая сестра Линды была пламенной активисткой, разъезжавшей с агитбригадами по окрестным деревням.
А потом пришли голодные тридцатые. Холодная зима 1933-го забрала сначала бабушку Луизу и деда Якова, а следом, в снежной пустоши, по дороге в город, где они надеялись обменять последние ценные вещи на еду, затерялись и навсегда остались лежать в высоких сугробах мать и старшая сестра. Линда, семнадцатилетняя, осталась совершенно одна. Но дух ее не был сломлен. Люди, помнившие заслуги ее семьи, как могли, поддерживали ее. Она мечтала стать учительницей, приносить пользу, и эта мечта вела ее вперед. Она выучилась, и председатель, зная ее рвение, сразу после института направил ее преподавать в новую школу.
В ее сердце жила незаживающая рана от потери, но она верила, что жизнь обязательно дарит свет после тьмы. Глядя на ребятишек, она тихо мечтала о своей собственной семье, о детском смехе в своем доме. И, казалось, судьба услышала ее. За ней начал ухаживать Виктор Елизаров, молодой, серьезный и надежный. В начале июня 1941 года он прислал к ней сватов, и они, счастливые, стали строить планы на свадьбу, на общую жизнь.
Но этим планам не суждено было сбыться. В июле Виктора призвали на фронт. А в селе, словно по мановению неведомой злой силы, на Линду стали смотреть искоса, с подозрением. Ей, чья семья отдала все ради новой власти, вдруг стали припоминать немецкие корни. Она всем сердцем желала, чтобы все вернулось на круги своя, чтобы любовь Виктора не угасла, а соседи вновь смотрели на нее с прежним теплом.
В конце августа, когда она, полная тревожных надежд, готовилась к новому учебному году, в учительскую вошли двое в форменных шинелях.
— Линда Райс Александровна?
— Да, я, — поднялась она, инстинктивно протянув руку, но внутри у нее все похолодело и сжалось в комок.
— А товарищ ли? Или вам больше подходит обращение «фрау»? — с издевкой в голосе произнес высокий, полноватый сержант.
— О чем вы? Я советская гражданка, учительница. Объясните, в чем дело! Я не понимаю, — ее голос дрогнул.
Второй, коренастый и жилистый лейтенант, молча протянул ей лист бумаги.
— Вам дается двадцать четыре часа на сборы. Завтра к двум часам дня вы должны быть на станции. С вещами.
Она держала в руках указ и не могла поверить написанному. Буквы плыли перед глазами.
— Но послушайте… Мы живем на этой земле больше шестидесяти лет. Здесь прошла вся моя жизнь, жизнь моего отца, моего деда…
— Вы держите в руках документ. Оспаривать решения нашего правительства вы не имеете права.
— Я не собираюсь оспаривать. Если так нужно для страны, я исполню приказ.
Ей хотелось кричать, плакать, рвать на себе волосы от отчаяния, но она понимала — это бессмысленно и только усугубит ее положение. И еще она с мучительной ясностью понимала причину этого приказа. От этой мысли становилось невыносимо больно.
Она собрала самое ценное: несколько платьев, пару туфель, юбки и свои зачитанные до дыр книги по педагогике. Икон или какой-либо церковной утвари в доме не было — от всего этого избавились сразу после революции. Посуду и кухонную утварь она отнесла жене председателя, а скромную мебель отдала соседке, матери восьмерых детей, Марии.
— Поговори со своим Андреем Ивановичем, может, вашему семейству этот дом отдадут. Или хотя бы твоей старшей, Ольге.
— Я присмотрю за всем, ты только береги себя, — обняла ее Мария и краем платочка вытерла навернувшиеся слезы.
И все же в селе нашлись те, кто искренне горевал, провожая свою учительницу. Ей в дорогу сунули кто пирожок, кто лепешку, кто целебных трав, кто самодельной мази. Она благодарила сквозь слезы и ровно в полдень покинула родное село, не зная, что видит его в последний раз. Ее ждала долгая, трудная дорога в неизвестность. Она панически боялась, что ее отправят в казахстанские степи, и каждый раз, когда слышала страшное сочетание «Акмолинская область», ее сердце сжималось от леденящего ужаса.
— Линда Райс Александровна! — раздался зычный окрик. Перед ней стоял тот самый лейтенант.
— Я здесь, — она выступила вперед. — Куда же лежит мой путь? Скажи, не томи душу.
— Ты отправляешься в Новосибирскую область. Состав подойдет через три часа. Можешь пока отойти вон туда, — он указал на группу женщин и детей, окруженных людьми в форме.
— Спасибо вам, — тихо сказала она.
Он с недоумением посмотрел ей вслед. Странная. За последние сутки он наслушался столько слез, криков и проклятий, что его закладывало уши. А эта… благодарит.
Она отошла в указанную сторону и глубоко вздохнула. Слава Богу, не в степи. Сибирь…
ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ