Валерий Коробов

Петька Рябой, сын мельника, пропал среди ночи, и вся Калиновка поднялась на поиски. Но вместо того чтобы искать врага, Клавдия нашла его на краю ледяного обрыва — продрогшего и насмерть перепуганного, того самого мальчишку, который ещё вчера кричал её Остапу «бандеровское отродье». Теперь ей предстоит решить: сдать обидчика на расправу озлобленной толпе или сделать то, чего от неё никто не ждет — спасти врага собственного сына, доказав, что даже в чёрством сердце может проснуться жалость. Глава 1 Утро выдалось хмурое, под стать настроению. Клавдия почти не спала — всё ворочалась, думала, как быть дальше. Отправлять Остапа в школу снова было страшно, но и оставлять дома значило признать поражение, дать мальчишке понять, что он хуже других, что ему нет места среди людей. Этого Клавдия допустить не могла. Остап проснулся сам, без будильника. Сел на лавке, пощупал разбитую губу, поморщился. Синяк под глазом расцвёл во всю мочь — лиловый, с желтизной по краям. Орыся, увидев его при свете дн

На окраине Калиновки стоял дом, который местные обходили десятой дорогой, шепча вслед хозяйке одно лишь слово: «Овчарка». Клавдия давно привыкла к тишине и позору. Но когда на пороге её избы появился голодный мальчишка с глазами затравленного волчонка, а вместе с ним — глухая старуха, потерявшая в чужой войне всё, Клавдия поняла: тишина закончилась. Теперь этот дом — их последняя крепость, а она сама должна вспомнить, что значит быть человеком, даже если весь мир считает тебя предательницей. На окраине Калиновки, там, где кончались плетни и начиналось поле, заросшее полынью и чертополохом, стоял дом. Точнее, то, что от него осталось. Крыша просела, как спина старой лошади, ставни висели на одной петле, а крыльцо скособочилось так, что всякий, кто ступал на него, рисковал переломать ноги. Но ступать было некому — калиновцы обходили это место десятой дорогой. В доме жила Клавдия. Точный её возраст в деревне не знал никто. Говорили, что в сорок первом она была уже взрослой бабой, значит,

Война пришла в Сосновку не с грохотом орудий, а с тишиной, которая звенела в ушах громче любого взрыва. В то утро Мария еще не знала, что ждать — это тоже поле боя. И пока мужчины уходили за околицу, в ее груди поселялась другая битва: между страхом потерять его навсегда и святой верой в то, что любовь способна укрыть от пули надежнее любого окопа. Глава 1 Война пришла в Сосновку не с грохотом орудий и не с воем пикирующих бомбардировщиков. Она пришла тихо, почти буднично — с листком бумаги, прибитым гвоздями к столбу у сельсовета. То воскресное утро двадцать второго июня выдалось на удивление ласковым. Солнце щедро золотило макушки сосен, роса на траве искрилась алмазной крошкой, а в палисадниках вовсю цвели мальвы и золотые шары. Сосновка просыпалась неторопливо, по-праздничному: бабы ставили тесто, мужики собирались на рыбалку, детвора с визгом носилась по пыльной дороге, играя в лапту. Мария вышла на крыльцо с ведром, собираясь полить огород, и замерла. Что-то неуловимо изменилось

В Сосновке всё случалось не по календарю, а по зову сердца. И пока Захар засматривался на чужие локоны, одна пара глаз цвета речной воды смотрела ему вслед с такой силой, что могла бы остановить время. Она знала всё о терпении, но даже не догадывалась, что судьба уже плетет для них обоих венок — не из свадебных цветов, а из долгих лет разлук и горького, как полынь, ожидания. В Сосновке испокон веку жили так: не по календарю, а по земле. Весна приходила не первого марта, а когда с полей сходила последняя снеговая вода и на пригорке у старой мельницы робко пробивалась первая зелень. Лето вступало в права не в июне, а с первым гудением пчел над цветущей вишней в палисаднике у Марии. В то утро, с которого и начинается наш рассказ, вишня эта цвела особенно буйно. Бело-розовая пена накрыла ветви так плотно, что казалось, будто дерево накинуло на себя подвенечную фату. Мария стояла под ней, запрокинув голову, и, прищурившись от яркого майского солнца, смотрела, как в кроне хлопочут шмели. Сем

Три дня Авдотья не выходила из дому. Печь стояла холодная, мука слежалась, а яблоки в корзине начали подгнивать, источая сладковато-кислый дух увядания. Донос сгорел в бюрократической топке сельсовета, но стыд, поселившийся в груди, не сгорал. И только когда она решилась задать себе самый страшный вопрос: «А что именно он украл?» — стены её избы услышали ответ, от которого хотелось выть на луну. Глава 1 Три дня Авдотья не выходила из дому. Печь стояла холодная, мука в ларе слежалась, яблоки в корзине начали подгнивать, источая сладковато-кислый дух увядания. Соседи сперва думали — захворала. Петровна даже приходила, стучала в дверь, кричала в окошко: — Авдотьюшка, жива ли? Может, молочка принести? Или за фельдшером сбегать? Она не ответила. Сидела в углу, на лавке, закутавшись в старую шаль, и смотрела на бабкин портрет в красном углу. Бабка глядела строго, словно спрашивала: «И что ты натворила, внучка? Чему я тебя учила?» Авдотья отворачивалась. Ей нечего было ответить. На четвёртый

В Заречье осень начиналась не по календарю, а с первого дымка над трубой Авдотьиной печи. Говорили, что её пироги лечат тоску. Говорили, что от одного их запаха больные поднимаются с постели. Авдотья знала себе цену и не допускала мысли, что может быть иначе. До того самого дня, когда на деревенской площади не запахло корицей... В Заречье осень начиналась не по календарю, а с первого дымка над трубой Авдотьиной печи. Сизая струйка, поднимавшаяся над покосившейся крышей её дома на окраине, была для деревенских вернее любых часов и святцев. Увидел дымок — значит, скоро на базарной площади запахнет антоновкой, сливочным маслом и тем особым теплом, которое бывает только от пирогов, испечённых с душой. Авдотья знала себе цену. За тридцать лет, минувших с тех пор, как она семнадцатилетней девчонкой впервые замесила тесто по бабкиному рецепту, ни одна ярмарка, ни один престольный праздник не обходился без её прилавка. Говорили, что её пироги лечат тоску. Говорили, что от одного их запаха боль

Беда не приходит одна — она ходит стаей, как голодные волки в лютую зиму. Колька перестал дышать ровно в тот час, когда ветер завыл в овраге особенно зло. Ребенок предательницы умирал у нее на руках, и Полина вдруг поняла страшную вещь: спасти его может только молоко козы, что живет в ее собственном доме. В доме, где теперь хозяйничает чужая, жестокая баба. И ради этого ребенка ей придется идти на поклон к той, что выгнала ее на мороз. Глава 1 Беда не приходит одна — эту истину Полина усвоила давно. Беда ходит стаей, как голодные волки в лютую зиму. И если уж одна тварь почуяла запах слабины — жди остальных. Облепят со всех сторон, и не отобьешься. На четвертый день после появления Алевтины в землянке случилось сразу два события, которые переломили ход этой странной, противоестественной жизни под одной крышей. Первое пришло изнутри, второе — снаружи. И оба ударили так, что Полина едва устояла на ногах. Началось с того, что Колька перестал брать грудь. Алевтина подняла тревогу на рассве

Полина проснулась не от холода, а от взгляда. Ей казалось, что даже земляные стены землянки смотрят на нее с укором. За дверью, в серой мгле февральского рассвета, стояла та, чье имя она поклялась никогда не произносить вслух. Алевтина. Женщина, по доносу которой расстреляли ее мужа. Женщина, которая теперь сама пришла к ней — умирать. И у нее на руках плакал ребенок. Полина проснулась от холода. Не от того привычного, застарелого холода, который поселился в землянке с самой осени и никуда не уходил, сколько ни топи буржуйку щепками да коровьими лепешками. А от холода другого — острого, пробирающего до самых костей, того, что приходит на рассвете, когда даже земля, кажется, стонет от мороза. Она полежала минуту, глядя в темноту, где угадывался низкий, давящий потолок — сплетенные из ивняка ветки, обмазанные глиной, почерневшие от копоти. С них свисала бахрома инея. Полина смотрела на нее и думала: хорошо, что хоть ночью дышали втроем. Собаки нет, кошки нет — последнюю, Мурку, съели еще

Она нашла эту бумагу случайно — пожелтевший клочок, спрятанный за печным кирпичом. «Я, Белова Вера Ивановна... передаю свою дочь... в обмен на золотую брошь с рубином...» Руки Алены дрожали. Женщина, которую она всю жизнь называла мамой, оказалась лишь покупателем в самой страшной сделке на свете. И теперь, стоя посреди горницы с этой распиской в кулаке, она должна была решить: что же делать с правдой, которая перечеркивает всю ее жизнь? Глава 1 Татьяна сидела на табурете, ссутулившись, как старуха, и смотрела на свои руки — натруженные, с въевшейся в трещинки землей, с узловатыми пальцами, которые когда-то гладили льняные косички чужого, а потом самого родного на свете ребенка. Молчание длилось долго. Алена не торопила. Она ждала, и это ожидание было страшнее любых криков и упреков. — Я не знаю, с чего начать, — наконец вымолвила Татьяна, и голос ее звучал глухо, словно из-под земли. — Боюсь, что ты не поймешь. Боюсь, что возненавидишь меня. — Я не смогу тебя возненавидеть, мам, — тих