Валерий Коробов

Ночью в дверь постучали. Тихон не спал, сразу встал. За дверью стоял председатель Корецкий, насупленный, с папиросой в зубах. — Одевайся, Тихон. Разговор есть. В райкоме бумага прошла на твоего Пашку. Требуют вернуть в детдом. Как социально опасного. — Тихон похолодел: — Что значит — социально опасного? Глава 1 Тихон не спал до самого утра. Сидел в сарае на верстаке, положив перед собой гармонь, и смотрел на неё. В темноте инструмент казался живым — меха чуть поблескивали, клавиши отливали тусклым перламутром. Он провёл по ним левой рукой, бережно, как когда-то гладил жену по волосам, ещё до войны. Мысли ворочались тяжело, как жернова. Отдать Пашку — значит предать. Не отдать — значит пойти против всей станицы, против района, против закона. И поставить под удар Клавдию, которая и так держится из последних сил. Он вышел из сарая, когда небо на востоке только начало светлеть. У крыльца стояла Клавдия — в одной сорочке, накинув платок на плечи. Она не спала, это было видно по глазам. — Сл

Тихон проснулся от того, что гармонь в углу тихонько всхлипнула. Такого не могло быть — инструмент молчал уже четвертый год, с того самого дня, как он, обвязав культей грязный обрубок руки, переступил порог родной хаты. Но сегодня ему почудилось: меха дрогнули, и одна-единственная нота, жалобная, как бабий плач, просочилась сквозь пыльную парусину чехла. Тихон проснулся от того, что гармонь в углу тихонько всхлипнула. Такого не могло быть — инструмент молчал уже четвертый год, с того самого дня, как он, обвязав культей грязный обрубок руки, переступил порог родной хаты. Но сегодня ему почудилось: меха дрогнули, и одна-единственная нота, жалобная, как бабий плач, просочилась сквозь пыльную парусину чехла. Он приподнялся на локте. За окном занимался серый рассвет, в хате пахло кислыми щами и мокрыми половиками. Гармонь молчала. — Спи, Тихон, — сквозь сон пробормотала Клавдия, натягивая одеяло на плечо. — Рань ещё. — Мне на базар с утра, — ответил он глухо. — Петрович обещал доски привезт

В ночь на Крещение Степан проснулся с криком. Но не так, как раньше. Он уже сидел на кровати, и в руках его был Колька. Мальчик зажат в объятиях, и Степан душит его, сам того не понимая, сжимает так, что тот не может вздохнуть. Глаза Кольки широко открыты, в них страх, и он пытается крикнуть, но не может — только хрипит, бьёт Степана по рукам слабыми кулачками. Глава 1 Ноябрь вступил в свои права рано, за одну ночь сковав пруды тонким льдом и выбелив поля первым снегом. Степан работал на мельнице теперь по десять-двенадцать часов, возвращался затемно, валился на лавку в сенях и засыпал мёртвым сном, из которого его не могли вырвать ни ночные кошмары, ни утренний холод. Усталость стала его лекарством — она выжигала из головы всё лишнее, оставляя только одну мысль: жернова, привод, ремни, подшипники. Верхний камень он поднял, нижний отчистил от вековой плесени, выровнял. Теперь предстояло самое сложное — заставить всю эту махину вращаться. Валы требовали смазки, ремни — подгонки, а шесте

Октябрьские сумерки наваливались на Красный Яр рано, словно торопясь укрыть деревню от лишних глаз. Степан шёл по глинистой дороге, что вилась от большой земли к околице, и каждый шаг отдавался в груди тупой, ноющей болью — не от раны, от той, что глубже, которую не зашьёт полковой фельдшер. Он не писал, что жив. Не мог. Что писать: «Здравствуй, Настя, я воскрес»? Октябрьские сумерки наваливались на Красный Яр рано, словно торопясь укрыть деревню от лишних глаз. Степан шёл по глинистой дороге, что вилась от большой земли к околице, и каждый шаг отдавался в груди тупой, ноющей болью — не от раны, от той, что глубже, которую не зашьёт полковой фельдшер. Сапоги разъезжались в осенней грязи, шинель промокла насквозь, но он почти не чувствовал холода. Только запахи. Запахи родной земли — прелой соломы, дыма из труб, навоза и поздней капусты — били в ноздри сильнее, чем когда-либо прежде, и от этого кружилась голова. Он не писал, что жив. Не мог. Сначала — госпиталь, потом — какая-то непонят

На крыльце, прислонившись к перилам, стоял мужчина в изодранной шинели, с вещмешком за спиной. Дарья вцепилась в косяк, и в глазах ее не было радости. Только ужас. Глава 1 Фекла не пошла к Дарье сразу. Она вернулась домой, накормила всех чем Бог послал — картошкой в мундире да жидкой похлебкой из брюквы, — перестирала Илье чистое белье, заштопала прореху на гимнастерке. Делала все молча, размеренно, как перед дальней дорогой. Илья сидел на лавке, смотрел на ее руки и не мешал. — Ты к ней собралась? — спросил он, когда она повязала платок по-праздничному, концами назад. — Собралась. — Бесполезно. — Я знаю. Он замолчал, потом сказал глухо: — Не ходи. Я лучше на лесозаготовки пойду, чем ты перед ней унижаться станешь. Фекла остановилась у порога, обернулась. — Илья, ты там ногу убьешь. Я тебя не для того четыре года ждала, чтобы ты в лесу сгинул. Она вышла, и дверь за ней закрылась тяжело, с протяжным скрипом. Улица была пуста. Ветер стих, и низкое солнце висело над Волгой, не грея, но сл

В тот день Фекла узнала о том, что война кончилась, не по газете и не по громкоговорителю на столбе у сельсовета. Она узнала об этом по корове. В тот день Фекла узнала о том, что война кончилась, не по газете и не по громкоговорителю на столбе у сельсовета. Она узнала об этом по корове. Звали корову Зорька. Рыжая, с белой звездой во лбу, худая до прозрачности, она стояла посреди бабьего лета в привязи у плетня и тянула морду к пожухлой ботве — туда, где вчера еще лежала тыква. Фекла вышла на крыльцо с подойником, и первое, что увидела, — как Зорька вдруг вздохнула всей грудью, низко, по-человечьи, и в ее глазах блеснуло то самое, чему Фекла не хотела верить уже четвертый год: облегчение. Война кончилась. Зорька знала раньше всех. Фекла прижала подойник к груди, прислушалась. Село Большие Углы лежало в низине, и с пригорка, где стояла ее изба, было видно всю главную улицу — от школы до церкви, превращенной в зерносклад. Люди выходили из калиток, стояли кучками, кто-то уже бежал, придерж

Утро выдалось морозное, но ясное. Солнце заливало избу слепящим светом, отражаясь в заиндевевших окнах. Люда проснулась раньше всех, долго лежала, глядя, как по потолку бегают зайчики от самоварного начищенного бока. Рядом, на лавке, Борис уже ушёл — должно быть, во двор управляться. В соседней комнате было тихо. Глава 1 Люда поднялась, накинула платок и вышла в сени. Нина сидела на корточках у печи, раздувала угли. Её лицо, омытое утренним умыванием, показалось Люде чуть живее, чем вчера, но всё равно измождённым. Увидев Люду, Нина встала, одёрнула грязную юбку. — Я воды вскипятила. Чай заварить? — голос у неё был хриплый, простуженный. — Завари, — коротко ответила Люда и вышла на крыльцо, вдохнуть морозного воздуха. Борис колол дрова у сарая. Увидев её, воткнул топор в колоду, подошёл. — Спала? — спросил. — Почти нет. А ты? — Я — мужик, мне привычней, — он усмехнулся уголком рта, но тут же посерьёзнел. — Что решила? — Ещё не решила. Но гнать её в такую стужу — совестно. Пусть отойдёт

Июль 1949 года выдался в Сосновке на редкость щедрым. Яблони в старом саду, что раскинулся за околицей, гнулись под тяжестью наливающихся плодов, и воздух казался густым, приторным, обещающим сладость. Такое лето, по приметам, сулило счастливый год. Люда верила в приметы, потому что ей отчаянно хотелось верить, что всё наконец будет хорошо. Они с Ниной сидели на крыльце Людиного дома, перебирая кружева, которые Люда тайком от матери выменяла на базаре в райцентре на два десятка яиц. Свадебные платья шили на заказ у портнихи тёти Глаши, но отделку девушки решили сделать своими руками. Нина, тонкая и светловолосая, с вечно сосредоточенным выражением лица, прикидывала кружево к подолу и приговаривала: — Луд, ты смотри, как играет. Твоё платье будет королевским. Саша глаза проглядит. Люда улыбнулась, но что-то кольнуло внутри. Саша в последнее время словно не замечал её стараний. Раньше они могли часами сидеть на завалинке, держась за руки, а теперь он всё чаще отводил взгляд, ссылался на

Анисья очнулась на знакомых полатях. Над ней склонялось лицо Меланьи, освещенное слабым огоньком лучины. Старуха прикладывала к ее лбу мокрую тряпицу, что-то бормоча. — Жива? — спросила Меланья, заметив, что Анисья открыла глаза. — Жива, — прошептала та. — Ваня… где Ваня? Глава 1 Анисья очнулась на знакомых полатях. Над ней склонялось лицо Меланьи, освещенное слабым огоньком лучины. Старуха прикладывала к ее лбу мокрую тряпицу, что-то бормоча. — Жива? — спросила Меланья, заметив, что Анисья открыла глаза. — Жива, — прошептала та. Губы потрескались, язык прилип к нёбу. — Ваня... где Ваня? — Дома у матери. Цел. Напуган только, но это пройдет. — Меланья помолчала. — Ты три дня без памяти лежала. Мы уж думали, все. — Три дня? — Три. Егор приходил, расспрашивал. Мы сказали — нашла ребенка в яме, больше ничего не знаем. Анисья приподнялась на локтях. Голова кружилась, но мысли прояснились. Она вспомнила все: яму, плач, и фигуру на опушке, которая смотрела, как она уходит. — Меланья Власьевна

Февральский ветер на Урале не знает пощады. Он не разбирает, кто перед ним — свой или чужой, праведник или грешник. Он просто выдувает тепло из каждой щели промерзших изб, заставляя живых сжиматься в комок и молиться о том, чтобы дожить до утра. Именно такой ветер встретил Анисью на околице Каменки. Февральский ветер на Урале не знает пощады. Он не разбирает, кто перед ним — свой или чужой, праведник или грешник. Он просто выдувает тепло из каждой щели промерзших изб, заставляя живых сжиматься в комок и молиться о том, чтобы дожить до утра. Именно такой ветер встретил Анисью на околице Каменки. Она шла пешком от райцентра — двадцать верст по насту, проваливаясь в сугробы по колено, а то и по пояс. Конвойный, молодой парень с обмороженной щекой, бросил ее на развилке: «Иди, бабка, там твоя родина. Только учти — документов у тебя нет, так что не вздумай дергаться. Пропишут — значит, живи. А нет — пеняй на себя». Бабкой он ее назвал зря. Анисье шел всего тридцать второй год. Но сейчас, гл