Дочь позвонила в три ночи и сказала: «Мама, не ищи меня.

Я сделала это ради тебя.» Через сутки мне позвонили из полиции.
Катя всегда была самостоятельной. В семнадцать подрабатывала репетитором. В двадцать сняла свою первую квартиру. Звонила мне каждый день — ровно в девять вечера. Я ставила чайник и ждала. Это был наш ритуал. Наш кислород.
Три месяца назад звонки стали реже. Раз в три дня. Потом раз в неделю. Голос изменился — сухой, торопливый. «Мам, всё нормально. Много работы. Целую.» Отбой.
Я чувствовала: что-то не так. Материнское чутьё не обманешь. Оно точнее любого детектора лжи.
В октябре я приехала к ней без предупреждения. Открыла дверь своим ключом — Катя давала на экстренный случай. Квартира пустая. Чистая. Слишком чистая. На кухне — ни одной тарелки в сушилке, холодильник выключен. На вешалке — только моя старая куртка, которую я ей отдала два года назад. Кати здесь не было давно.
Я обзвонила подруг. Никто не видел её с августа. На работе сказали: уволилась по собственному два месяца назад. Два месяца. А мне говорила про отчёты, про совещания, про начальника-зануду.
Я похолодела.
Стала проверять соцсети — последнее фото в июле. Банковскую карту, которую я ей оформляла, — последняя операция шестого августа, перевод в неизвестный фонд. Сумма — триста восемьдесят тысяч. Все её накопления.
И вот тот звонок. Три ночи, незнакомый номер.
— Мама, это я. Не ищи меня. Я всё решила. Я делаю это ради тебя. Ты потом поймёшь. Обещай, что не будешь плакать.
Я кричала в трубку. Умоляла. Просила объяснить. Она сказала только:
— Мам, ты помнишь, что папа сделал? Так вот, я нашла способ всё исправить. Прости, что не сказала раньше.
И тишина. Номер больше не отвечал.
Папа. Виталий. Мы не говорили о нём двенадцать лет. Он ушёл, когда Кате было двенадцать, и оставил после себя не только пустоту — долги. Квартиру чуть не отобрали. Я выкарабкалась, но Катя видела всё: как я плакала по ночам, как продавала мамино кольцо, как стояла в очереди за бесплатными продуктами.
Что она нашла? Какой способ? При чём тут Виталий? Он давно пропал — ни слуху, ни духу.
Через сутки — звонок. Официальный, казённый голос:
— Вы Морозова Елена Петровна? Мать Морозовой Екатерины Витальевны?
— Да, — я еле выговорила.
— Вам необходимо подъехать в отделение. Речь о вашей дочери.
— Она жива? — единственное, что я смогла спросить.
Пауза. Долгая, невыносимая.
— Приезжайте. Вам нужно кое-что увидеть.
Я поехала. Ноги не слушались, руки на руле ходили ходуном. В отделении меня провели в кабинет следователя. На столе лежала папка. Толстая, потрёпанная. И фотография. Я увидела на ней двоих людей, и комнату залило шумом — как будто все звуки мира разом.
На фото была моя Катя. А рядом с ней — человек, которого я не видела двенадцать лет.
Следователь сказал:
— Елена Петровна, присядьте. То, что я вам сейчас расскажу, будет непросто услышать.
Продолжение →