Я заехала к дочери без звонка. Зять не пускал, врал про ремонт. Я услышала крик. Дочь стояла по колено в цементе, а зять смеялся: «Создаёт уют своими руками», дочь кричала: «Мама, спаси! Я не чувствую ног!», но когда за её спиной я увидела...
Елена Ивановна проснулась в то утро с тяжёлым, необъяснимым чувством в груди. За окном её маленькой квартиры в райцентре серело ноябрьское небо. Голые ветки старого тополя царапали стекло, словно просились внутрь. В свои шестьдесят семь лет она привыкла доверять интуиции. Когда умирал муж, она почувствовала это за неделю до рокового звонка из больницы. Когда дочь забеременела, Елена знала об этом ещё до того, как Ольга купила тест.
И сейчас что-то внутри буквально кричало: нужно ехать к дочери. Срочно. Сегодня.
Она достала из шкафа жестяную коробку из-под печенья, где хранила сбережения. Восемь тысяч рублей — сумма, скопленная за три месяца скудной пенсии. Елена откладывала их на зимние сапоги, так как старые совсем прохудились, но решила, что сапоги подождут. Она пересчитала купюры, сложила их в потёртый кошелёк и спрятала во внутренний карман куртки. Затем достала из холодильника пирог с капустой, испечённый накануне, завернула его в чистое полотенце и бережно положила в сумку. Ольга любила её пироги. По крайней мере, раньше. Сейчас Елена уже не была в этом уверена — они почти не разговаривали.
Последний нормальный разговор состоялся месяц назад, и Елена Ивановна помнила его дословно. Она позвонила вечером, около восьми, когда Ольга обычно была свободна. Дочь взяла трубку лишь после седьмого гудка. Голос её звучал странно, приглушённо — так говорят, накрывшись одеялом с головой. На вопросы матери о делах, здоровье и маленьком Димке Ольга отвечала короткими, рублеными фразами: «Всё хорошо. Димка здоров. Я тоже. Мам, мне некогда, Игорь зовёт. Пока».
После этого Елена звонила ещё двенадцать раз. Она фиксировала каждую попытку в маленьком блокноте, как делала всегда, когда сильно волновалась:
«1 ноября, вечер — не взяла трубку. 2 ноября, утро — телефон выключен. 3 ноября, обед — гудки без ответа...»
Двенадцать попыток за месяц — и ни одного обратного звонка. Елена пыталась убедить себя, что это нормально. Молодая семья, работа, маленький ребёнок, бесконечный ремонт, который тянулся второй год. Игорь при встрече как-то объяснил, что всё затянулось из-за подорожания материалов, и он делает всё сам, чтобы было надёжнее. Елена тогда понимающе кивала, радуясь, какой хозяйственный зять ей достался: не пьёт, не курит, всё в дом.
Но сейчас, стоя в прихожей, она вспоминала детали, от которых раньше отмахивалась. Ольга перестала звонить сама. На редких фото в мессенджере она выглядела измождённой и бледной. Игорь всегда присутствовал при их разговорах, и на фоне постоянно слышался его резкий, командный голос. Через полгода после свадьбы Ольга уволилась из банка, хотя очень гордилась карьерой бухгалтера. Потом она переписала на мужа свою долю в родительской квартире, которую Елена с покойным мужем выделяли ей как приданое. Она перестала приезжать в гости одна — только с Игорем, а со временем визиты и вовсе прекратились.
Елена вспомнила, как семь лет назад отговаривала дочь от этой свадьбы. Не потому, что Игорь был плох — напротив, он казался идеальным: обходительный, вежливый, с цветами. Но что-то в его глазах, в том, как он слишком крепко держал Ольгу за руку и отвечал за неё на вопросы, пугало мать. Ольга тогда страшно обиделась, обвинила мать в желании всё контролировать. И Елена отступила, боясь потерять дочь. Теперь она понимала: она всё равно её теряла, только медленно, по кусочкам.
Автобус до города шёл по разбитой дороге. Сорок километров мимо серых полей и пустых деревень. Елена сидела у окна, сжимая кулаки. На автовокзале она взяла такси. Перед тем как выйти у дома дочери, женщина неожиданно для самой себя попросила водителя подождать.
— Подождите меня, я заплачу за ожидание. Это очень важно, — твердо сказала она. — Если я не выду через двадцать минут, вызывайте полицию. Записывайте адрес.... читать продолжение
Я говорю на десяти языках, — сказала задержанная. Судья едко ухмыльнулся, но через минуту его рука с ручкой замерла.
— Рахимова, вы на что рассчитываете? Что я сейчас расплачусь и выпишу вам путевку в санаторий вместо депортации?
Илья Матвеевич Савельев швырнул на стол засаленную папку. Из нее вылетела скрепка и с сухим стуком покатилась по полировке. В кабинете пахло сырыми папками, старой мебелью и принесенным с улицы талым снегом, который десятилетиями копился в пухлых томах дел. За окном вторые сутки выла уральская метель, занося серый Снежногорск по самые козырьки подъездов.
Судья Савельев за тридцать лет службы научился видеть людей насквозь. Перед ним сидела обычная нарушительница: мешковатая куртка, стоптанные ботинки, взгляд в пол.
— Илья Матвеевич, ну чего тут тянуть? — Участковый Симонов, молодой парень с красным от мороза лицом, нетерпеливо переминался с ноги на ногу. — Взяли ее в «Зодиаке» на трассе. Посуду мыла, полы скребла. Патента нет, регистрация липовая. Чистая статья, оформляем выдворение. У меня машина внизу греется, бензин казенный жгу.
Савельев не ответил. Он потянулся к кружке, на которой когда-то красовалось «Любимому папе». Сейчас надпись почти стерлась, как и его отношения с дочерью Дарьей. Та жила в Москве, работала в престижном бюро переводов и звонила отцу раз в квартал, чтобы дежурно спросить о самочувствии.
— Сядьте, Рахимова, — Савельев указал на жесткий стул. — Вы по-русски понимаете или мне переводчика из соседнего отдела звать?
Девушка подняла голову. Она выглядела так, будто ей сейчас совсем хреново, как бывает у людей, столкнувшихся с серьезным жизненным испытанием.
— Я всё понимаю, — ответила она. Голос был тихим, но чистым, без единой ошибки в ударениях. — И переводчик мне не нужен.
Симонов хмыкнул, доставая телефон.
— Слышь, Илья Матвеевич, они все так говорят, когда прижмет. А как до дела — «моя твоя не понимай». Подписывайте, а? У меня план горит.
— Симонов, выйди в коридор. Покури, — отрезал Савельев.
— Но…
— Выйди, я сказал.
Когда дверь за участковым захлопнулась, судья снова посмотрел на девушку.
— Рахимова Нилуфар. Двадцать шесть лет. Почему без документов? Почему в таком месте? Вы же не похожи на тех, кто согласен жить в каморке при кухне.
Нилуфар медленно положила на колени руки. Кожа на них была грубой, обветренной, в следах от использования сильных чистящих средств, ногти коротко острижены.
— У меня отобрали паспорт в первый же день, — сказала она. — Обещали устроить сиделкой к пожилой женщине. Привезли в это кафе на трассе, забрали телефон и документы. Сказали: «Отработаешь долг за дорогу — вернем». Я пыталась уйти, но куда? Зима, степь, до ближайшего города сорок километров. А дома мама. У нее неизлечимая болезнь… Ей нужно серьезное лечение через три месяца. Если я не буду отправлять деньги, она просто не дождется следующего сезона.
— И как же вы отправляли деньги без паспорта? — прищурился Савельев.
— Повар помогал. Хороший человек, местный. Брал мои гроши и переводил со своей карты на карту соседки. Себе забирал малую часть за риск. Так и жили.
Савельев почувствовал, как внутри зашевелилось забытое чувство — брезгливость к системе, частью которой он был.
— И чем же вы собирались заниматься в России с таким знанием языка? Посуду мыть и здесь можно легально.
Нилуфар вдруг горько улыбнулась.
— Я хотела в консульство. Или в крупную компанию. Видите ли, господин судья, я не просто «понимаю по-русски». Я окончила университет с отличием.
— Ну конечно, — Савельев едко ухмыльнулся, откидываясь на спинку кресла. — И какой же факультет? Гарвардский?
— Лингвистический.
— И что, английский со словарем знаете?
— «Я говорю на десяти языках», — спокойно сказала задержанная.
Илья Матвеевич не выдержал. Он коротко, сухо рассмеялся, качнув головой.
— Десять языков? Девочка, ты хоть представляешь, что это такое? Я за тридцать лет работы видел профессоров, которые на двух-то заикаются. А тут — придорожная мойщица посуды..
Савельев не просто сомневался — он злился. Злился на то, что эта девчонка в грязной куртке пытается играть с ним в интеллектуальные игры. Он выудил из стопки на краю стола пухлый том — дело о тяжбе между местным арматурным заводом и немецким поставщиком оборудования. Перевод там был корявый, выполненный местным бюро, и Савельев неделю спорил с адвокатами о смысле одного параграфа.
— Вот, — он ткнул пальцем в техническое приложение. — Параграф четыре, пункт два. Здесь немецкий и технический английский. Читайте. Если соврете хоть в одном термине — оформлю протокол за пять минут, и в полночь будете в распределителе.
Нилуфар взяла документ. Её взгляд мгновенно изменился...читать далее...
Фильтр
загрузка
Показать ещёЛевая колонка
О группе
По вопросам рекламы и сотрудничества
Одноклассники - https://ok.ru/media..hunter
ВКонтакте - https://vk.com/antonvolkovvk
Скрыть информацию